Опубликовано в майском номере журнала «Черный квадрат» www.blackquadrat.com
«Мне..., впрочем, неважно, сколько мне лет, а важно, что я красавица. Ну, может не вполне красавица, но очень привлекательна. Я это чувствую и вижу. По взглядам, по отношению к себе мужчин, в общем, - это бесспорный факт. Кроме того, я умница, ну, скажем так, - не дура. Вижу скрытые мотивы поведения и понимаю их. Чувствую фальшь, особенно, когда мне врут. Все это делает мою жи| Реклама |  |
знь совершенно невыносимой. Тот, кто понимает - поймет. Естественно, что при этом я одинока. У меня нет друга для любовных отношений, для вздыханий по поводу и без повода, для времяпрепровождения. У меня даже нет подруги, которой бы я полностью доверяла. Это давит на психику. Вместо ощущения собственной особенности и неповторимости, которое грело раньше, было главным в моем девичьем самосознании - точит и мешает жить, вгоняет в депрессию. Но с болваном - не хочу. Не могу. Меня это оскорбляет. Может я слегка чокнутая. Но себя я знаю. Пробовала. Не получается, хотя, по-видимому, для женщины это нетипично. Справедливости ради нужно сказать, я это сама недавно поняла, что ум у мужчин особый, для жизни неприспособленный. У каждого в голове какие-то дикие, завиральные идеи. Все себя считают "супер", а от тебя требуют подтверждения. Соглашаться нужно, признавать феномен, который рядом с тобой рассуждает, строит теории разные - они без этого не могут, а если не соглашаешься, то караул, - обиды, крики, ссоры.
Был у меня один знакомый, сценарист. Как-то он придумал меня "оприходовать". Это такой термин в околохудожественной среде. То есть он мне, понятно, ничего не сказал, но я сразу поняла, что меня коллекционируют. Для начала прочитал мне свой новый законченный сценарий, вот такую историю. Возвращается с войны солдат. Там он озверел, а дома еще хуже. Насилие кругом, наркотики, проститутки. В начале все его обижают, обманывают, но, в конце концов, он на поверку оказался самым хитрым, сильным и беспощадным, он всех побеждает. Финальная сцена. Он сидит в ресторане, отмечает свой успех и вдруг видит немолодого человека, почти старика, который грустно смотрит на него с другого столика. Смотрит и молчит. Ну, солдат не выдерживает, подходит, спрашивает, мол, в чем дело. Выясняется, что у старика на войне погиб сын, а наш герой на него очень похож. Посидели, поговорили и разошлись, а в конце вечера старик подходит к его столику, улыбается, кладет руку на плечо и громко говорит: “До свиданья, сын”. «До свиданья, отец», - подыгрывает ему наш герой. Потом подходит официантка и приносит два счета: “Ваш отец сказал, что вы заплатите за него тоже!” - говорит она. Крупно глаза героя. Конец фильма.
Вы хотите жить в таком мире? Я - нет!
Я привела это не для оценки моего знакомого. С ним все ясно; я его не люблю и гением не считаю. Он обожает в искусстве, да и в жизни, наверное, тоже как раз то, что я ненавижу - всякую мерзость, грязные отношения на фоне духовной помойки. Красоту считает пошлостью. Интеллектуальный панк. Однако, дело не в нем, не в его сценарии. Сейчас жизнь такая. Это он верно угадал. К сожалению. Чуть зазеваешься, проявишь слабость, человечность - считай обманули. Я все время в такое попадаю, а привыкнуть не могу. Денег не жалко, главное ощущение, что над тобой надругались, морально изнасиловали, а потом еще посмеялись.
Наверное, я поздно родилась, в смысле века. Меня не устраивает тот тип отношений между полами, который практикуют сейчас. Коммерческие какие-то, похожие на мелкий бизнес. Ты платишь за это, а я за это; ты мне, по большому счету, не должен ничего, но и я тебе тоже. Договор. Чтоб никто себя не чувствовал обманутым, если что. Равные вложения, равный риск. Все по честному, - без иллюзий, без романтики, для легкости и приятности. Совсем меня это не устраивает, ни капельки не нравится. Мужчины, которые встречались на моем пути, все, как на подбор, слабохарактерные эгоисты. Комплексы, симплексы, страхи. Вместо того, чтоб дать, сами ищут прикрытия, защиты. Мелкотравчатые. Слабость, возведенная в модель мужского проведения. Можно было бы и это понять, что означает простить, но нужна же хоть какая-нибудь компенсация, чтоб что-то перевешивало; скажем, талант или благородство души, извините за ископаемое понятие, но где ж его найти? Критерий выделения партнера нужен, а нет его. То есть критерий есть - чтоб интересно было, захватывало. Партнера нет. Мне не встречался, а по-другому я не хочу, - точнее не могу. Никак. Может поэтому я тут ною на пустом месте, развожу слезливую мелодраму. Самой противно. Ведь если бы нашла, наверняка рассуждала бы по-другому. Слаб человек. Слаб и нелогичен; окружающее объясняет субъективно, только через себя. Пупковое сознание. Лично у меня внешние реакции определяет борьба врожденных рефлексов с приобретенными. Кто кого победит, - так и поступаю.
Кстати, забыла сказать. Я еще хорошо образована; ну, не энциклопедист, конечно, но много училась в свое время, читала, слушала, смотрела и видела. Так вот, это мешает в любовных отношениях в первую очередь, - настоящий бич. У меня другой уровень ассоциаций, если хотите, реакции просвещенного человека. Не смейтесь! Это жутко раздражает, когда хочешь что-то сказать и тут же прикусываешь себе язык. Нельзя. Обидится. Подумает - выпендриваюсь, образованность хочу показать. Кроме того, когда слышишь от своего “кавалера” какое-нибудь бе - неприятное, противное, вульгарное, - не по себе становится, режет тебя его простота: такая простота, которая хуже воровства - оскорбляет. Тонкое я создание, ранимое. Грубость меня ошеломляет. Кроме того, совсем непонятно как к этому явлению относиться, что сделать, чтоб человека не обидеть? Он же не виноват, что получился некультурным. Не заметить и промолчать, попытаться объяснить, что мне такой уровень отношений совершенно не подходит, или обидеться? Главное, что после этого общаться не хочется. В общем – бе !
От любовных отношений подруги глупеют до невозможной степени. Мэри только про это и говорит в последнее время, рассказывает в подробностях. Слушаешь и представляешь себе все, как в кино. Даже дух захватывает! Но тут есть большое «но». Если бы вы увидали ее кавалера, я думаю, удивились бы. Как с таким дикобразом можно вместе полчаса провести? Настоящий кретин и при этом радостный, жизнелюбивый, все время смеется. Громко и от души. Мне лучше повеситься, чем с таким. А Мэри довольна, а ведь не дура. Не понимаю, - то есть, не принимаю. Причем, тут дело не в принципах; можно сказать, что особых принципов в этом вопросе у меня нет - просто мне дико как-то представить себя с таким. Чтоб он меня обнимал, целовал? Бррр.
Хотя справедливости ради нужно признать, я тоже не каменная. Когда начинаются эти поцелуи, касания, объятья страстные, теряешь ощущение реальности, голова становится пустой и легкой и крутится там непонятно что. Как-то пыталась потом вспомнить о чем думала, - не могу. Такое впечатление, что голова полностью отключается от мыслительного процесса. Это факт, но это не значит, что навсегда. Три года я жила с одним. Разобралась только когда почувствовала - все, больше не могу, умираю. Не от секса, конечно. Просто этот человек на меня как-то плохо влиял, подавлял меня, мою психику уродовал, но я этого не понимала. Мне казалось, что любит; по крайней мере, все время об этом говорил. Ходила как сомнамбула и еще считала себя свиньей неблагодарной, во всем неправой. Мол, такого хорошего незаслуженно обижаю, - ведь он так ко мне замечательно относится. Скрутил он меня в бараний рог, незаметно так, понемножку. Бояться его стала, подстраиваться под настроение. Страх чувствовала. Физически чувствовала, хоть он меня ни разу не ударил. Где-то внутри меня этот страх сидел. Раз он меня так обидел, что сама хотела его ударить, а вместо этого вдруг голова у меня заболела жутко, ненормально, как будто огонь жег затылок. И долго. Я неделю спать не могла совсем. Врачи говорили - расстройство нервной системы. Какие только лекарства не принимала. Жить не хотелось, а ему хоть бы что! Ничего не понял. Твердокаменный. Только о себе может думать, - эгоист до мозга костей. Вел себя так, как будто ему смертельно надоели мои женские глупости.
«Как, даже от кривого слова голова может болеть?» - только и сказал, да посмотрел почти с презрением, как на истеричку. После этого я от него ушла. Он потом приходил, звонил, извинялся, говорил, что жить без меня не может, но я не вернулась. Этот человек был моим проклятьем, он меня разрушал и физически, и морально. В общем, это уже позади. Из депрессии я вышла. Еще немного времени - и буду готова к новым любовным приключениям».
Сердце мое сжалось. Но чем я мог ей помочь? Я старик, досиживающий свое на скамейке в парке, с раскрытой на середине книгой “Улисс” Джойса. Эта книга, кстати, послужила формальным поводом к нашей беседе быстро переросшей в ее монолог. “Улисс” - произведение, к слову сказать, действительно сложное, сумасшедшая книга, требующая культуры чтения; в общем, доступна не всем. Вернее, даже не Джойс. Дело было вовсе не в том, что в данный момент лежало на моих коленях, я только потом это понял. Ей нужно было высказаться, выговориться кому-то и она вдруг почувствовала, что у нас родственные души, что я ее правильно пойму. Ведь так бывает. Редко, но бывает. Встретишь кого-нибудь случайно, скажешь что-то обычное, нейтральное, незначительное и вдруг, - о чудо! Тебя понимают; не то, что ты говоришь, а тебя целиком, как человека. И она оказалась права, угадала во мне своего. Я понял ее, вошел в ее внутренний мир до конца, до самого донышка, ощутил ее неуверенность и тоску, посмотрел в будущее ее глазами и, к сожалению, не обнаружил там большой радости, покоя и умиротворения. Там была борьба, нервная и изнурительная борьба за выживание, борьба со всем миром за право оставаться самой собой, неправильной, но такой мне близкой и понятной.
Мой жизненный опыт молчал; я мог выслушать ее, но и только. Я не знал, что ей сказать. Сопереживание - это все, что она могла от меня получить; хотя, может быть, это не так уж и мало в наше время. Мы жили в разных возрастных мирах; мы даже не могли просто дружить. Она встала со скамейки, улыбнулась мне извиняющейся улыбкой и пошла по аллее. Я грустно смотрел на ее удаляющуюся фигуру, - светлое пятно на зеленом фоне. Встречные мужчины оборачивались. Она была фантастически красива.
Теперь каждый день, в любую погоду, как на работу, я прихожу в парк и сажусь на ту же скамейку. Иногда мне кажется, что я ее вижу; и какое-то юношеское волнение охватывает меня, но это всегда ошибка. Она больше не придет. Я это твердо знаю, но все равно жду, надеюсь...
Июнь 2001
Мой двор
Двор наш, расположенный в самом центре Москвы, где улица Чехова пересекается с Садовым кольцом, отгорожен от города и зажат со всех сторон домами. Со стороны Садовой-Каретной стоял большой восьмиэтажный дом; там жили Славка Алексеев, мой приятель по школе, и еще особый человек - местный сумасшедший, его даже как-то забирали санитары, а он кричал. Странный человек. Я к нему по всем законам не должен был идти - родители запрещали, но он был мне чем-то интересен. Я оказался прав: марки, которые он мне показал, были похожи на прекрасное путешествие в запредельный мир. Они были в огромных старинных альбомах, проложенные тонкой папиросной бумагой, с цветными напечатанными сериями марок всех стран, включая колонии. Кроме того, рядом с напечатанными, там были специально выделены места для настоящих марок, которые к моему удивлению оказались в большинстве случаев заполнены. Такой красоты я в жизни больше не видел.
Со стороны улицы Чехова было невысокое длинное строение; там была булочная и отдельное окошко, где продавали горячие бублики, за которыми всегда стояла очередь. Бублики были вкусные, стоили пять копеек и пахли необыкновенным запахом только что выпеченного хлеба.
Внутри двора стоял длинный двухэтажный дом барачного типа. Там жили Аська Гольдберг, Надька Привалова и Генка Фарфорин. У Генки отец был военный, он его муштровал. Аська жила на втором этаже в квартире, где было еще примерно двадцать семей. Из длинного, всегда плохо освещенного коридора, заставленного всяким барахлом, направо и налево шли двери. Ее семья из пяти человек жила в самом конце коридора, в комнате из шести квадратных метров. Даже тогда мне казалось, что этого мало. Мы жили лучше. Наш трехэтажный дом делил двор пополам. У нас была комната и всего несколько соседей.
В шесть лет самым большим моим квартирным "подвигом" был долгий эксперимент с крючком в уборной - можно ли заставить крючок упасть и запереть дверь, стоя с внешней стороны. Я ставил крючок в разные положения и, захлопывая дверь с ударом, пытался добиться его попадания в дырку. В конце концов, мне это удалось, и я, довольный, отправился гулять. Когда я вернулся, все жильцы квартиры стояли перед уборной и кричали что-то про хулиганство. Включали и выключали свет, стучали в дверь, но никто не отзывался. После этого выломали дверь и, естественно, не обнаружили внутри никого. Я уже давно понял, что сделал что-то не то, но признаваться в этом как- то не хотелось.
В квартире напротив жили: лысый певец Владимир Трошин, - у него был велосипед с мотором, на котором он меня иногда катал, и мои друзья - братья Толька и Сашка; они были много старше меня, но дружбе это не мешало. Выше этажом жила Алла Мурадьянс, у нее были необыкновенно красивые персидские глаза, в которые ты невольно погружался и тихо тонул, всплывая только, когда она отводила взгляд.
Самое замечательное место - это две параллельные полосы сараев для дров и угля; все зимой топили печки. По сараям можно было бегать, прыгать в снежную кучу, - там было, где спрятаться. Двор был оазисом детской нашей жизни. Дети разных возрастов болтались там, проводя свое время свободно, без страха, не то что дома или в школе, где все было нельзя. Во дворе всегда была компания, всегда было чем заняться. Играли в казаки-разбойники, штандер, пряталки, сражались на шпагах, играли в футбол до изнеможения, который заканчивался только когда совсем не было видно мяча.
Все у нас знали всех - так тогда было устроено.
Как-то наш сосед купил первый во дворе проигрыватель; он его выставил в окно и на всю громкость начал крутить пластинки.
Мишка, Мишка, где твоя улыбка,
Полная задора и огня?
Самая нелепая ошибка, Мишка,
То, что ты уходишь от меня.
Все собрались под окнами, кричали, что еще завести. Сосед улыбался от удовольствия - это был его счастливый день.
Иногда устраивались настоящие сражения, - бои на шпагах. Можно было сражаться по-всякому - один против одного, двое против одного, но закон один: закололи - выбыл. Как-то собрались почти все ребята со двора, разбились на две команды - и началось. В конце остались - Толька, мой сосед и я. Мне - восемь, он на пять лет меня старше и сражался классно. У меня - никаких шансов. В общем, я начал удирать, перепрыгивая с сарая на сарай, он - за мной, уже догоняет. Тут я резко повернулся и нанес колющий удар. Толька грудью наткнулся на мою длинную, круглую шпагу, сделанную из сачка для бабочек. Это была такая радость. Герой дня! Ко мне подошли все большие авторитетные ребята из нашей команды, похлопали по спине, похвалили.
Раз я видел из окна, как дерутся мои враги - братья Мерзляковы, отнимают друг у друга санки. Они жили в нашем доме на первом этаже, считались деревенскими; их мамаша была дворничихой. Старший схватил лопату для снега, полукруглую, с острой кромкой, с трудом поднял ее и замахнулся на брата. Как в замедленном кино я видел падающую лопату, ребром воткнувшуюся в голову младшего Мерзлякова, как в качан капусты. Платок на его голове стал красным от хлынувшей крови, он повалился на снег, а старший Мерзляков бросил лопату и заплакал. Выбежала их мамаша, заорала не своим голосом. Потом приехала "скорая помощь", все собрались во дворе - событие.
Антисемитизм во дворе тоже присутствовал, но до меня он доходил в какой-то неактивной форме. Я знал, что я еврей, что немного не такой как все. Но когда Славка, великовозрастный болван из Аськиного дома, запер меня в сарае и несколько раз повторил, что мне надо ехать в Палестину, стало странно, - про такое место я ничего не знал, а спросить было неудобно.
Еще в нашей жизни было мороженое. Мороженицы, в белых халатах со специальными тележками на колесах, продавали брикетики сладкого счастья, лежащие в белом убранстве искусственного сухого льда. Лед этот, кстати говоря, - самая невероятная вещь на свете. Он холодный и горячий одновременно. Если кусочек белого искусственного льда бросить в воду, он всплывает, шипит, бегая по поверхности, выделяет дымок, при этом вода становится холодной и газированной, но если взять его в руку и подержать немножко, то будет ожог. Он жжет кожу как огонь. Можно взять кусочек льда в рот, быстро перекидывая его языком с места на место. Это вкусно, но опасно - если случайно проглотишь, можно умереть, а умирать тогда никто из нас не хотел. Однажды из-за мороженого мы пошли на преступление. Мы – это Борька Коровин, мой главный друг, и я. Было мне тогда лет шесть, а Борьке восемь. Я любил его с невероятной силой; он был замечательным другом и, кроме того, умел рассказывать. Его остросюжетные многосерийные истории действовали на меня магическим, завораживающим образом; я, казалось, не только видел все эти схватки между героем и разнообразными злыми силами, но и каким-то образом участвовал в боях, часами просиживая на полутемной холодной лестнице в доме, где Борька жил на первом этаже, а я - на втором.
Мы вышли в сумерки, оглядываясь, прошли на задний двор, где стояли оставляемые на ночь тележки с мороженым, вскрыв одну из них, схватили по две штуки, лежавшие на самом дне, и быстро побежали с места преступления. Сердце билось, как ненормальное. Спрятавшись за сараями, мы развернули наши трофеи. Это были деревянные брикетики, завернутые в этикетки от мороженого, при продаже их выставляли сверху как образцы товара. И мы начали хохотать. Мы хохотали до упаду, до боли в животе, когда начинает сводить лицо и хочешь прекратить смеяться, но сделать это невозможно. Мы смотрели друг на друга, на деревяшки, которые украли, и новые приступы заставляли нас корчиться и умирать от смеха, до изнеможения. Хорошо было с Борькой. Настоящий друг!
Потом многие разъехались из нашего дома - кто куда. Когда мне было восемнадцать, я узнал, что Борьку зарезали ножом хулиганы. Мое детство ограбили - на месте Борьки была пустота.
Когда в середине девяностых я в последний раз приехал в наш двор, то увидел, что сараи снесли, на месте Аськиного барака построили новый современный дом, но в остальном все было по-старому. Скверик со скамейками, деревья и даже деревянный покосившийся столик, где взрослые когда-то забивали козла. Старушки, которых я знал молодыми женщинами, мамашами моих друзей, вспомнили меня - ведь это был мой двор, тут прошло мое детство.
- Где же дети? - спросил я удивленно, не увидав во дворе ни одного ребенка.
- Дети во дворе больше не играют, - ответили они. – Нету нынче такого обычая. Сейчас каждый сам по себе.
Ошибался Екклесиаст. Что было, того уже никогда не будет. Мой двор не наполнится больше жизнью, шумом, страстью игры, дружбой и враждой. Его отвергло и покинуло его основное население - дети. Мой двор издох, он стал просто местом между домами
Декабрь 2000
Яков Гринберг
|
