Опубликовано в журнале «Черный квадрат» № 1, 2004. www.blackquadrat.com
(Продолжение. Начало в № 2-5).
Глава 6
Ушёл в небытие орденоносец Леонид Ильич Брежнев, обесценив все носимые им советские ордена. Оставил за собой недолгий тухлый запашок семейных скандалов и длинный шлейф анекдотов. Завершающий аккорд в семейном скандале Брежневых поставил преемник Леонида Ильича на посту Генсека, «чекист с холодным сердцем и чистыми руками» Ю.В. Андропов: зять Л.И. Брежнева, зам. министра внутренних дел Ю.Чурбанов получил свои десять лет тюрьмы.
Сам Андропов на посту главы государства и партии известен был как вдохновитель кампании по отлову любителей посещать кинотеатры в дневное время. Кампания длилась до тех пор, пока «наверху» не «стало известно», что в Советском Союзе люди всё ещё работают в три смены. И некоторые из них посещают днем кинотеатры. Но пока до власти дойдёт, она много дров наломает. Такая уж у нас власть. Но Андропов ушёл из жизни, сломленный болезнью почек, процарствовав меньше года. Мелькнула на посту Генсека вялая тень К.У. Черненко, который не оставил после себя даже анекдотов. К.У. Черненко подозрительно быстро сошёл со сцены.
И вот на трибуне Съезда Верховного Совета, как и прежде, под бурные и продолжительные аплодисменты появился М. С. Горбачёв.
И мы начинаем новую жизнь. Новым был тот самый «социализм с человеческим лицом», вскоре перешедший в стадию капитализма со своим «звериным оскалом». Но это было уже при первом президенте России Б.Н. Ельцине. А пока мы давились в очередях за водкой: в России проходила очередная кампания по очищению народа от извечной российской скверны – пьянства. И когда это было в России, чтоб мудрый царёв указ чиновник не испакостил? На юге виноградники вырубили. На севере спиртовые и винные заводы остановили. А народ как пил, так и пьёт. Давится в очередях, материт власть. Власть смиренно опускает глаза: гласность, однако. А народ всё пьёт и пьёт. Правда, стал меньше есть сладкого: сахар в магазинах пропал. Но проблема эта вскоре была решена поставкой кубинского сахара. Желтоватый такой сахарный песок. Будто его делали из мочи больного сахарным диабетом. Но народу всё равно, из чего самогон гнать.
Меня эти народные скорби не касались. Я получал в месяц пятьдесят литров технического спирта для протирки высокоточного мерительного инструмента. Учитывая сложившуюся ситуацию,
я сказал Василию Васильевичу, что спирт стал поступать низкого качества. Мерительные приборы недовольны. Народ на желудки жалуется. Нужен ректификат. Василий Васильевич меня понял.
– Ты как-нибудь зайди ко мне со своим мерительным инструментом, протрём его вместе, – сказал он.
Василий Васильевич с перестройкой стал ещё проще. Он только заметил:
-- Литров на пять будешь получать меньше. Ректификат дороже.
– Лучше меньше, да лучше, – сказал я
– Это по-ленински, – отозвался Василий Васильевич.
А «демократия» между тем расцвела махровым, зловещим цветом. Народ совсем разучился понимать разницу между анархией и свободой. Мелькали чёрные флаги анархистов и красные с руническими знаками, очень похожими на фашистскую свастику, флаги русских националистов. Свобода есть свобода. И клич «Все на выборы!» звучал пронзительнее, чем в старые добрые времена. Проходили выборы в Верховный Совет России.
Директор нашего предприятия, человек уже не молодой, всегда здравомыслящий и осторожный, вдруг будто сорвался с тормозов. Идея: «Наш человек должен быть в парламенте» -- захватила массы. Кто этот человек – было очевидно всем. Наш директор Николай Иванович Будко. И тогда нам не будут страшны никакие экономические катаклизмы, наступление которых умные люди уже предчувствовали. А умные люди везде есть, в том числе и на нашем предприятии. Нам нужны были гарантированные военные заказы. Но гарантий уже никто не давал. Сладкое слово «свобода» дорого стоило. «Наш человек» в парламенте мог бы решить многие проблемы.
Между прочим, к умным вышеуказанным людям я причислял и себя, но особенно не высовывался. Инициативная группа энергично работала по выдвижению Николая Ивановича Будко кандидатом в депутаты Верховного Совета от КПСС. Но дело где-то на уровне города заклинило. Прошёл слух: «Староват». Николай Иванович слёг с инфарктом. И, не выдержав напряжённого ожидания, вскоре скончался.
Ещё одна новация «гласности» – выборы руководителя предприятия. Дальние отзвуки семнадцатого года, когда солдаты выбирали командиров полков. Печальная память. Но народ прав даже тогда, когда он совсем не прав. Предложена была кандидатура инженера из конструкторского бюро. Человека молодого и покладистого. Последнее было определяющим. Выборы должны были проходить на альтернативной основе. Альтернативой был Василий Васильевич, наш главный инженер. Но в последний момент Василий Васильевич снял свою кандидатуру. Говорят, был звонок. Кого-то Василий Васильевич не устраивал как альтернатива. Решили подстраховаться. Вдруг Василия Васильевича выбрали бы? А он со своим норовом. И это не совсем кстати. Демократия – демократией, а дело – делом. Наверху ещё оставались дальновидные люди. С кандидатом в директора С.П. Сидоровым провели соответствующую беседу. На собрании, где представляли нового директора, Сергей Петрович Сидоров клялся сохранить профиль завода для военно-промышленного комплекса. А это значит, приличная гарантированная зарплата. И минимум хлопот для начальства. Все громко хлопали. Оставшись наедине с приближёнными, директор уже не так уверенно повторил, что надо сохранить завод, пока не наступят прежние времена. «Bедь «Горби» не вечен», – витало в головах собравшихся. Но вслух об этом никто не говорил.
– Вы согласны со мной, Василий Васильевич? – обратился директор к главному инженеру.
– Конечно, – ответил Василий Васильевич и натянул поглубже кепку «под Ильича» на свою лысеющую голову.
– Ты понял? – обратился он ко мне.
– Jawohl *, – щёлкнул я каблуками, надеясь поразить молодого директора.
Василий Васильевич удивлённо взглянул на меня.
А директор как-то по-стариковски, укоризненно посмотрел на меня и печально проговорил:
– Демократия.
Директор владел двумя языками: немецким и английским. Ему бы и разговаривать с акулами капитализма. На пороге истории уже маячила фигура Бориса Николаевича Ельцина.
С этой женщиной я встретился в её не лучшие времена. «Я всё одна, одна», – неожиданно призналась она.
– Такая женщина, и одна, – искренне удивился я. Но подумал: «Надо торопиться, пока нет соперника».
Я напомнил о моём первом подходе к ней:
– Тогда наш разговор быстро иссяк. Вы спросили: «Что-нибудь ещё?» Я ответил: «Как обычно». Вы шутку поняли, но нахамили мне.
– А был ли мальчик? – устало спросила она.
– Была ли шутка, сейчас я уже не уверен.
Мы сидим среди кульманов конструкторского бюро. В комнате мы одни.
Она сидит несколько впереди меня. Я вижу её профиль. Её когда-то роскошные рыжие волосы собраны на затылке в строгий клубок. Я смотрю на её обнаженную шею, вижу тёмную полоску, идущую от уха к подбородку.
« Она отбеливает лицо, а на шее остаётся загар. Не может быть, чтобы она не мыла шею».
– Я каждый день принимаю холодный душ, чтобы не заснуть на этой чёртовой работе, – признаётся она, слегка повернувшись ко мне.
А мне хочется поцеловать эту тёмную полоску на её шее. Я говорю: «Вы так не любите свою работу»?
– Покажите мне женщину, которая любит свою работу. А вы любите свою работу?
– Я – горю на работе, – говорю я. Тот редкий случай, когда я не вру женщине.
– Мужчины сделаны из другого теста.
– Просто тесто – это материал не для мужчин.
– Я в детстве мечтала быть мальчишкой.
– Такая красотка, и мальчишкой? – Я опять не вру. Что-то со мной неладное.
– Вы находите, что красотка?
– Будто вы не знаете!
– Последнее время я стала об этом забывать.
– Если вы разрешите, я начну вам об этом напоминать.
– Смотрите, не утомитесь.
– Я тренированный.
– Да уж вижу.
– Я не бабник. Я другой. – Сейчас я не знаю, вру или нет. Определить точно в этой суете – времени нет. А как нужно бы было! Тогда многие проблемы просто бы не возникали.
– Вот и конец рабочего дня, – говорит она, – вы очень скрасили мои скучные часы.
– Готов продолжать, – бодро отвечаю я, – вот только позвоню в свой цех.
Я беру телефонную трубку: « Меня никто не спрашивал?»
На телефоне Соломон. «Тебя Василий Васильевич уже с собаками ищет», – кричит в трубку он.
– Труба зовёт, – усмехается моя собеседница, глядя на мою кислую физиономию.
– Была б труба. Всего-то телефонная трубка.
Мы расстались с ней на заводском дворе, как в производственном романе.
Я забыл спросить, как её зовут.
Позже я пристал к Соломону: «Скажи, как её зовут?»
– Кого, кого? – недоумевал Соломон.
– Ну, как же ты не помнишь, – раздражался я. Мне было странно, что Соломон не помнил эту женщину. «Ведь она такая….»
– Ах, эта. Клеопатра, – чешет затылок Соломон. И я слышу в его голосе разочарованье.
– В чём дело? – настораживаюсь я.
– Да так. Что вы в ней нашли?
«Ах, старый еврей. Что ты понимаешь в женщинах?»
Меня почти оскорбил пренебрежительный отзыв Соломона о моей избраннице.
– Так как её зовут? – не унимался я.
– Какое-то не наше имечко.
– Не наше или не ваше, Соломон? – неумеренно съязвил я.
Соломон «не заметил» моего хамства. Он посмотрел на меня, как на несмышлёныша:
– То ли Изольда, то ли Эльвира. Ах да! Её зовут Кира Изольдовна Пелипейко. В девичестве – Хвостова.
– Вот видишь. Она из графьёв, – довольный, смеюсь я.
– Я думаю, из их дворни.
– Но это уж никуда не лезет! У неё такая гордая походка!
Соломон посмотрел на меня снизу вверх своими мудрыми еврейскими глазами и удручённо сказал: «Это – уже диагноз».
На последнем выдохе Советской власти на наше предприятие поступила партия легковых автомобилей. Распределяли их по заводским ценам, что значительно ниже магазинных, среди «лучших людей» нашей конторы.
Среди «лучших», не без помощи Василия Васильевича, оказался и я. Мне достались красные «Жигули». Василий Васильевич взял молочного цвета «Волгу». Директор – чёрную. Это уже знак. Чёрные «Волги» всегда определяли принадлежность к советской элите.
Этим наш директор на закате горбачёвского времени как бы определил свою позицию: «с Партией на вечные времена». Молодой ещё. Ему бы мудрости Василия Васильевича!
Я занял немного денег у Соломона и стал обладателем красных «Жигулей». Мог одолжить деньги и у Василия Васильевича. Но Соломон не посоветовал. Перед Василием Васильевичем я теперь стоял навытяжку. И на достаточной дистанции.
Красные «Жигули» подняли меня в собственных глазах. Но не в глазах Киры Изольдовны. Теперь уже просто Киры. Киру я регулярно отвозил до дома. Благо, она жила в том же районе города, что и я, на Гражданке. Насчёт «благо» ли это, надо ещё подумать. Знающие люди утверждают, что лучше всего, чтобы любовница жила подальше от твоего собственного дома. Эту не очень глубокую истину в дальнейшем подтвердила сама жизнь.
Любовницей или любимой женщиной была для меня Кира – я ещё не определил. До сих пор любимой женщиной была для меня жена, Валентина. Я всегда возвращался к ней, не давая повода усомниться в моей верности. Около неё было уютно и спокойно. Это, наверное, цинично. Но я искренен, и это должно меня оправдывать. Может быть.
В постель к Кире я попал как бы случайно. Впрочем, случай этот был предопределён.
Я целовал её в парадной горячо и горько. И эта странная горечь почему-то постоянно присутствовала в том упоительно-сладком чувстве. Она слегка отстранилась, взглянула на меня, как бы оценивая, стоит ли мне доверять. И решительно сказала: «Пойдём!»
Потом она долго искала свои тяжелые золотые серьги. Под подушкой, под простынею. И не находила. Сказала сухо: «Не надо было торопиться». От этих слов мне стало неуютно. Я ждал, а она всё рылась и рылась в постели, будто нельзя было этим заняться позже. Под тонким пеньюаром просвечивало её всё ещё желанное тело. Но она была уже от меня далеко. Я сказал: «Я пойду ». Это был не вопрос, а утверждение. Я должен был уйти. Она ответила: «Конечно, конечно». Не взглянув на меня, сказала: «Мне не звони. Я сама позвоню, когда сочту нужным».
Я не видел её месяц. Умышленно избегал тех мест, где мог бы её встретить. Мне стоило больших усилий не взять телефонную трубку и не сказать ей: «Привет!». Будто расстались мы только вчера.
Я уже смирился с мыслью: «Ну, не прошел проверку. Я не её мужчина».
Вдруг Соломон подаёт мне телефонную трубку: «Она». «Милый, милый Соломон. Ты просто чудо!»
– Вы совсем меня забыли, – слышу её голос.
– Не забывал ни на минуту. Просто выполнял ваш приказ.
– Ну, не дуйся. У женщины может быть плохое настроение. Я соскучилась.
Мы встретились у проходной. Она мне сказала, что проверяла себя: так ли я ей нужен?
– И вообще, ты совсем не в моём вкусе. Это какая-то ошибка. Но не трагическая, – и захохотала.
– С возрастом люди меняют вкусы, – осторожно замечаю я.
– В моём возрасте уже не меняют.
– Но тебе, я думаю, лет двадцать восемь.
– Какой милый комплимент! – Она смеётся. – Моя дочка, когда увидела меня с тобой, сказала:
«Мама, какой ужас! Вам на двоих восемьдесят лет».
Так я узнал, сколько Кире лет. Мне в ту пору было сорок пять. Но я выглядел моложе своих лет. Повторяюсь. Но это, думаю, простительно.
– Дочка привыкла видеть тебя с мужчинами гораздo младше меня?
– Признаться, да. – Опять её смех.
– Что тут смешного? – Меня слегка задевает её смех.
– Дочка моя – подросток, тринадцать лет. Но всё понимает, – говорит Кира.
– Значит, я не понравился твоей дочке?
– Как раз наоборот. Понравился.
– У твоей дочки прекрасный вкус.
– Когда дочери и матери нравится один и тот же мужчина – это плохой знак.
– Наконец-то я услышал ваше признание, чудо вы моё.
Она покраснела. И это придало ей совсем юный вид.
– В моей постели не бывает мужчин, которые мне не нравятся, – сказала она тихо.
Позже Кира познакомила меня со своей дочерью. Дочь оказалась прелестным белокурым созданием. Вполне оформившейся девушкой.
Кира сказала мне: «Дочь окончательно одобрила мой выбор».
– Может, мы ещё посоветуемся с её отцом? – усмехнулся я. Мне совсем не нравился этот семейный совет. Что-то нездоровое было во всем этом. Какая-то лёгкая тревожная тень коснулась моей души. Но ощущение это быстро забылось.
Я ей говорил: «У тебя такие ноги. Такие ноги! Они должны ходить только по крупным купюрам». Она хохотала, закинув свою рыжеволосую голову. И в её причёске опять угадывался продуманный беспорядок.
– Да, я очень дорогая женщина. Может, следует тебе ещё раз подумать.
Она прекрасно знала, что думать я уже был неспособен.
Я уходил от неё поздно вечером. Мой уход сопровождался её насмешливой фразой: «Что? Жены боишься?» А ночью раздавались телефонные звонки. Валентина хватала трубку. Там было долгое молчание, потом щелчок отключения. Валентина испуганно смотрела на меня. В её глазах был немой вопрос.
– Кто-то хулиганит, – говорил я.
– Мне кажется, ты знаешь, кто это хулиганит. – В голосе была печаль.
На другой день я спрашивал Киру: «Ну зачем звонишь по ночам?»
– Звоню, потому что звоню, – отвечала она.
– Но это по-бабьи.
– А ты тоже мне, мужик. Не можешь остаться со мной на ночь. Её глаза гневно блестели. Она была прекрасна!
– Сознание, что ты со своей толстогубой Валькой в одной постели, для меня невыносимо. Я никогда не делила мужчин. Если он мой, то только мой, – яростно распалялась Кира.
Бесполезно было объяснять ей, что мы с Валентиной спим в разных комнатах.
– Твоя Валька ещё достаточно хороша, чтобы такой кобель, как ты, оставил её в покое.
Киру было трудно остановить.
– Неужели ты ревнуешь? – Это был мой последний довод. -- Ведь ревность – унизительна!
Она на мгновенье прервала своё словоизвержение.
– Пожалуй, да. Я ревную. – И она вдруг захохотала. В смехе её звучали явно истерические ноты. – Вот что значит общаться с женатым мужиком. Никогда себе не прощу, что связалась с тобой.
– И какую глупость ты сказал, что ревность унизительна, – уже спокойно продолжала Кира, – ревность – живое чувство боли. Но для меня совершенно новое. Я не знаю, как с ним бороться. Помоги мне. – В её глазах стояли слёзы.
– Ты до сих пор только позволяла любить себя, – невнятно бормочу я. Целую её влажные глаза. Но в душе у меня пасмурно. Я трудно переношу проблемы с женщинами. Мы оба не готовы к этим сложностям. Сошлись два эгоизма. Я вспомнил слова Соломона о змее царицы Клеопатры. Змея Клеопатры всё-таки меня ужалила. И, кажется, я смертельно болен.
Вся жизнь – череда упущенных возможностей. И я ещё в юности, кажется, что-то главное упустил.
Я ещё надеялся, что это придёт, встретится. Нежданно-негаданно. Но время безвозвратно уходило. Ветер уносил вдоль унылой, пустой дороги обрывки забытых писем, осколки стёртых чувств, серых мыслей, когда-то вызывавших восторг. И перед этим новым, нет, просто давно забытым чувством я испытывал страх. Я её целую и говорю: «Я люблю тебя ». И сам не верю этим словам. Мне становится нехорошо, что она вынудила меня произнести эти слова.
– Я всегда была свободна. Муж меня никогда не связывал, – говорит Кира. – Я всегда была свободна и одинока. Но одиночество хорошо, если есть кому об этом рассказать. А ты меня повязал невидимыми путами, я стала несвободной, но по-прежнему одинокой.
На ночь я всё-таки ушёл домой.
– Ты ничего не понял, – сказала она мне на прощанье.
Я шёл по тёмным улицам. И мне было легко. Завтра, завтра всё уляжется. Завтра я скажу ей: «Давай пообедаем вместе». И мы будем беззаботно болтать. Она скажет: «Не бери в голову мой ночной каприз. Кто ты мне? Всего лишь временный любовник». И мне станет обидно от этих слов. Я надуюсь. Она засмеётся: «Чего же ты хочешь? Пока мне хорошо с тобой, мы вместе. Ты сам же не хочешь сложностей».
Из командировки вернулся Кирин муж. На время приезда мужа Кира взяла отпуск. Вечерами я стоял под её окнами в надежде увидеть сквозь занавески её силуэт. Когда это случалось, мне казалось, что мужчина обнимает её. Я напряжённо всматривался. Но женский силуэт исчезал в глубине комнаты. Может быть, это была её дочь.
Муж Киры опять отбыл в своё иностранное далёко. Я искал на теле Киры синяки от поцелуев. Следы голодной любви. «Ты совсем дурак? – возмутилась она. – У нас не так, как у тебя с Валькой».
– У нас с Валькой никак, – сказал я. Это было правдой и неправдой.
– Ври больше, – услышал я в ответ.
Мы гуляли с ней вечерами. Она всё время тянула меня к моему дому. И однажды я услышал:
– Ку-ку, Витя. – Это была Валентина.
Я подошёл к ней. Я был спокоен. Я был готов к этой встрече. «Не следи за нами. Я скоро вернусь». – Мой голос был суров. Я был справедливо возмущен. В конце концов, я свободный человек! «Но гулять с любовницей под семейными окнами, по меньшей мере, – жестоко», – что-то гадко пискнуло во мне. «Молчать!» – прикрикнул я. И оно послушно замолчало.
Валентина стала неуверенно оправдываться. Я грубо сказал: «Иди домой!» Она съёжилась от моей грубости. Я смотрел вслед удаляющейся, унылой фигуре жены. И мне не было её жалко. Но не хотелось возвращаться и к Кире.
В молчанье я проводил Киру до её квартиры. Мы сухо расстались.
Когда я пришёл домой, Валентина поцеловала меня в щёку. Я не успел отстраниться.
– Это та молчаливая особа, которая звонит тебе по ночам? – спросила она.
Я не ответил. Её поцелуй горел у меня на щеке, как пощёчина.
Глава 7
Стоял душный август, что бывает не часто в Ленинграде. Всё предвещало начало грозы. И неподвижный воздух. И серая тяжёлая дымка на горизонте, куда падало уходящее солнце.
В городе это было не так заметно, но за городом ощущение приближения грозы давило. Я несколько ночей провёл на даче в полном одиночестве. В тот вечер я тупо смотрел в телевизор.
По всем каналам передавали «Лебединое озеро» П. И. Чайковского.
Вдруг появилась заставка: «Передаём срочное сообщение». На экране появилась группа лиц. Я узнал Пуго*, В. Крючкова**, В. Павлова*,** Г. Янаева,**** Язова.***** Янаев сидел во главе стола. Я обратил внимание на его трясущиеся руки. Он пытался унять дрожь рук, всё время перебирая ими. Язов сидел с тяжёлым, неподвижным лицом. Я ещё подумал: «Вот она, наша власть. Какое неприятное зрелище!». Собственно говоря, лицезреть власть «в натуре» редко доставляет удовольствие. Советскую власть – в особенности.
Янаев говорил, что президент Советского Союза Михаил Сергеевич Горбачёв «тяжело заболел». Создан Государственный Комитет по чрезвычайному положению – ГКЧП. Вся полнота власти переходит к ГКЧП. Янаев говорил неуверенным, дрожащим голосом. Потом лица с экрана исчезли – и снова «танец маленьких лебедей».
Буквосочетание ГКЧП звучало коряво и было трудно произносимо. От него веяло угрозой. Это был государственный переворот. Президент СССР М.С. Горбачёв находился тогда в крымской резиденции, в Форосе. О его судьбе ничего не было известно.
Я срочно завёл свой «Москвич» и через полчаса был в городе. Там всё было тихо и спокойно. Народ еще не осознал случившегося.
Утром на заводе меня ознакомили с приказом директора: на время чрезвычайного положения запрещались все командировки. Запрещалось, под угрозой увольнения, всякое участие в митингах и акциях протеста. Приказ был жёсткий, не свойственный нашему мягкому, интеллигентному директору. Чувствовалась рука его зама по режиму. Замдиректора по режиму Савчук, весь затянутый в камуфляжную форму, носился по заводу в окружении вохровцев. Он удручённо поглядывал на своё мешковатое войско и непрерывно повторял: «Надо всё менять, всё менять». А в голове его вертелась мысль: «Наш час настал, а мы не готовы». Действительно, охрана больше подходила для овощного склада, но никак не для режимного объекта. А Савчук играл в войну по-настоящему.
Наверху, у кабинета директора, секретарша мне радостно шепнула: «Наш» уже послал приветственную телеграмму ГКЧП».
Во второй половине дня стало известно, что город митингует, строятся баррикады. Я ещё подумал: «Баррикады. Так наивно -- против танков!»
Соломон мне сказал: «Я иду на митинг, на Дворцовую площадь. Там будет Собчак*».
– Ты видел приказ директора, – заметил я строго.
– Насрать, – ответил Соломон.
Отсутствие Соломона было замечено. Наш цех навестил Савчук. Пересчитывал всех по пальцам. В конце дня ко мне подлетела Нина Свиридова, наша цеховая табельщица.
Крaткая справка: «Нина Ивановна Свиридова, член КПСС с 1970 года, активный член Ленинградского отделения общества «Память».
– А где Соломон Ильич? – сурово спросила меня Нина Ивановна.
– В командировке, – не думая, ответил я.
– Но командировки запрещены!
– Ну, тогда поставьте в табеле: «неизвестная причина». – Её настойчивость меня уже раздражала. – Буду подписывать табель в конце месяца -- разберёмся.
– Как хотите. Но я доложу Савчуку, что Соломон Ильич отсутствует. В такое время!.. – Непреклонность Нины Свиридовой была освящена всей мощью «режимного отдела».
Я знал: Нина Ивановна «стучала».
Нина Свиридова регулярно проводила беседы с трудящимися.
Я как-то зашёл в комнату, где проводилась эта «беседа». Встретили меня весьма фамильярно:
– О, кто к нам -- и без охраны! Херр Блаубарт! – Это развязно сказал соратник Нины Свиридовой по «Памяти», бритый наголо крепыш. Я знал, что это её соратник.
– Садитесь, Виктор Григорьевич. – Нина встала, подошла ко мне и, видимо стараясь загладить «некорректность» крепыша, сказала: – Здесь впереди есть для вас свободное место.
Изо рта её пахнуло на меня мерзкой гнилью. Я инстинктивно отстранился:
– Нет, нет. Я постою у двери.
Нина поджала свои бескровные, тонкие губы: «Как хотите».
С тех пор антисемиты ассоциируются у меня с этим мерзким запахом изо рта.
Торчать столбом у двери было как-то не с руки. Я был не последний человек на заводе. Я присел на стуле у двери.
– Жидо-масонский заговор охватил весь мир. Америка в руках евреев. Вы знаете, что президент Соединенных Штатов Франклин Рузвельт был полуевреем? – Нина Свиридова говорила, не повышая голоса. Но её было слышно в самых дальних углах комнаты. Когда кто-то неосторожно шумел, она умолкала, и нарушитель тишины испуганно затихал.
Нина далее говорила, что евреям мало захватить Америку. Им надо захватить весь мир. И они организовали военный переворот в семнадцатом году в России. Во главе его стояли евреи: Троцкий, Свердлов, Зиновьев. В ЧК были одни евреи. В правительстве – евреи. И финансировал этот переворот немецкий еврей Парвус. Ни одна революция без денег не происходит.
– А у Ленина мать тоже была еврейкой. – Неуверенно раздалось из первых рядов.
– Это придумала писательница Мариэтта Шагинян. Она была подкуплена евреями. – Голос Свиридовой опустился до зловещего шёпота. – Но Ленин был болен и не мог противиться евреям. И только товарищ Сталин очистил партию от еврейской скверны. – Голос Нины пронзительно зазвенел. – Но и Сталин не успел довести свою священную миссию до конца, а ведь уже готовы были эшелоны для вывоза евреев в Сибирь. Сталина отравил грузинский еврей Берия. Но Берия получил по заслугам. Партия справедливо покарала его.
Для Нины Берия был абсолютным злом. Тем более, что Берия сказал над телом мертвого Сталина: «Сдох тиран!». Может, это была легенда, но она хорошо вписывалась в тему «беседы». И была близка её слушателям. Нину не смущали некоторые очевидные противоречия в её рассуждениях. Важно было усилить стереотипы в сознании соратников. И высветить врага. А враг был очевиден.
Нина пламенно горела:
– И сейчас евреи под личиной демократов лезут во власть. Своей развращающей демагогией эти сионистские агенты влияния ядовито воздействуют на незрелые умы. Но мы, истинные патриоты, должны пресечь их злобную пропаганду. Мы не допустим геноцида русского народа, какой был устроен евреями в семнадцатом году!
Здесь Нина, вероятно, переиграла. Семнадцатый год был давно. И сейчас в магазинах нет сахара, курева, водки. Народ стал зевать. Оживились, когда кто-то вспомнил о «ритуальном напитке евреев на крови христианских младенцев»: «Чем разбавляют кровь младенцев? Вином или молоком ослицы?» Вопрос всех застал врасплох.
– Вином, вином. Кошерным! – крикнул бритый крепыш.
Все засмеялись: «кошерное вино» – очень остроумно. Кто-то одобрительно похлопал по плечу бритого: «Откуда ты знаешь про кошерное вино?»
– Врага надо знать в лицо, – хохотнул бритый.
Мне стало тошно. Я вышел из комнаты. Мне вслед полетели фразы: «Не понравилось начальнику ». И ещё: «Мы тут месяцами зарплату не получаем, а с этими каждую неделю шекелями* расплачиваются».
А зарплаты мы действительно не получали уже несколько месяцев. Кто-то на заводе получал, я – нет.
Но небо не разразилось грозой, которую так ожидала истомлённая земля.
Воздушно-десантная дивизия, двигающаяся к Ленинграду, была остановлена в Гатчине, что в часе езды от города. Начальник Ленинградского военного округа генерал Самсонов за одну ночь поседел. Он не выполнил требование министра обороны ввести в город войска. Министр обороны был позже арестован как член ГКЧП. Двадцать первого августа стали разбирать баррикады возле Мариинского дворца. Путч в Москве был подавлен. Савчук сменил камуфляж на гражданский костюм. А наш директор Сергей Петрович Сидоров с тревогой ожидал реакции новых властей на его несвоевременную поздравительную телеграмму ГКЧП. Соломон некоторое время был героем в узких кругах заводской интеллигенции.
Завод наш в целом вяло отреагировал на вышеописанные события. Пролетариат не взялся за булыжник. Он ждал задержанной зарплаты.
Я сказал Соломону: «Что ты высовываешься? Ты же коммунист. Должен идти в строю».
– Я еврей, а потом уже коммунист, – засмеялся Соломон.
– Товарищ Троцкий думал иначе.
Я не убедил Соломона. Впрочем, и сам не был уверен, прав ли был товарищ Троцкий тогда, в семнадцатом году, когда утверждал: «Я не еврей, я – коммунист». Мы, «советские люди», всегда жили неразрывно со своей историей. У нас всегда были ориентиры. Но вдруг однажды они рухнули, и мы превратились в «совков». Нет, пожалуй, ориентиры не рухнули. Мы постепенно стали прозревать, а ориентиры -- растворяться в туманной дымке. А ведь всегда думали, что они из железобетона. А оказались просто детской фантазией.
Мы так и состаримся, не став взрослыми. Всё будем думать: «Это нам принесут, это дадут». И если не давали, то виноват какой-то нерадивый чиновник. А на самом-то деле и чиновник распоряжался только воздухом. Но за этим чиновником маячила безликая, мрачная Система. Так кто же всё-таки виноват? За горизонт мы заглядывать не решались.
Нина Свиридова нашла простой ответ на этот «вечный» русский вопрос. Но меня и Соломона этот ответ не устраивал определенно. Соломон надеялся получить ответ на митинге демократов, что проходил на Дворцовой площади. Я же прислушивался к внутреннему голосу. Но внутренний голос мне сказал: «Иди ты в жопу». Наверное, он был прав. Скажу честно, подобные размышления не были свойственны моему приземлённому уму. И появление этих мыслей меня несколько настораживало.
Василий Васильевич сказал: «Не забивайте себе головы. Будем решать проблемы по мере их поступления». За что я всегда уважал Василия Васильевича – так это за конкретность его мышления.
– А что дальше? – не унимался Соломон.
– Уберите портрет Ленина со стены моего кабинета, – ответил Василий Васильевич.
Директор, глядя на выгоревшие обои, где виднелось яркое желтое пятно от снятого портрета, печально спросил, обращаясь в никуда: «Не рано ли?»
Ему никто не ответил. Поклеим новые обои, и всё забудется.
Уже при президенте Ельцине*, когда началась департизация государственных предприятий, Василий Васильевич сдал свой партбилет в партком. Там удивлённо спросили:
– Василий Васильевич, вы?
– Я думаю, что поступаю правильно, – ответил главный инженер.
– Не слишком ли смело? Учтите, обратно не примем. – Злой взгляд прилизанного партаппаратчика. – Мы ещё вернёмся.
Василий Васильевич не стал спорить.
Я свой партбилет спрятал в сейф. Нет, нет. На лучшие времена я не рассчитывал.
Я вспомнил своего папу, когда-то пламенного коммуниста, а потом потухшего учителя вечерней школы, и мне стало нехорошо.
Но поступок я совершил: перестал платить партвзносы. Я не мог сказать: «Мы пойдём другим путём». Всё было в тумане. Сквозь него с трудом пробивалась яркая звезда. Туман то рассеивался, то опять набегал серыми облаками. Облака неслись по чёрному ночному небу непрерывной чередой.
Они то совсем закрывали звезду, то вдруг она ярко загоралась в чёрных провалах.
Кира, Кира. Я не видел её уже больше месяца. Я ей позвонил. Она сказала:
– Ты всегда вовремя. Мой муж только что уехал в Австрию.
– Мы с тобой не виделись месяц, – сказал я, надеясь, что она будет меня упрекать в столь долгой разлуке. А я буду врать, что каждый день думал о ней.
– Да? Я и не заметила. – Она засмеялась.
– А я заметил. – Я старался вложить в слова как можно больше чувства. Это подействовало.
Её голос потеплел:
– Где же ты потерялся? Защищал демократию? – Опять язвительный тон.
– Нет. Я на баррикадах не был. Но душой я был с ними. – В этот момент я искренне верил в свой возможный героический порыв. А то, что он не реализовался?.. Не мог же я оставить свой цех на произвол судьбы! Короче, я был как все. Или как большинство. В этом было что-то гаденькое. Но я старался об этом особенно не размышлять. Так было проще.
После ресторана мы с Кирой шли по ночному Невскому проспекту.
– На баррикадах ты не был, а мог бы. Тогда соверши другой героический поступок: сообщи своей Вальке, что ты сейчас со мной. – Смеётся Кира, но смех её какой-то деревянный.
– Шуточки у вас, мадам, однако. – Я надеюсь, что она шутит.
– Мы с тобой общаемся уже год, – она так и сказала: «общаемся», – а я так и не услышала от тебя слово «люблю». А когда мой муж приезжает, ты вообще про меня забываешь.
– Ну, так муж же твой рядом.
– А если бы муж вообще не уезжал, ты бы меня бросил?
Как сложно с этой женщиной! Я вдруг представил, что завтра она исчезнет из моей жизни. И мне стало страшно. Я её порывисто обнимаю и целую, долго не отпуская.
– Это ещё не поступок. – Она опять смеётся. И в голосе её милые мне нотки. Это обманывает меня. Я слышу:
– Позвони Вальке, скажи, что ты со мной и сегодня ночевать не придёшь.
– Это жестоко, – говорю я глухо.
– Жестоко! Ты жалеешь свою Вальку! А по-русски «жалеешь» – значит любишь. Или по-немецки это по-другому? Что же ты мне врёшь?
– Я тебе не вру. – У меня горит голова.
– Ты боишься позвонить. Тогда я позвоню сама. – Она подходит к телефонной будке, набирает номер.
Уже час ночи. Валентина уже спит. Нет, пожалуй, не спит. Чутко прислушивается, когда раздастся звук отпираемой двери.
– Валя, это Кира. Ты меня знаешь, – слышу я голос Киры. – Виктор сейчас со мной…
Кира выходит из телефонной будки. «Бросила трубку», – говорит она.
Я гляжу на неё с ненавистью.
Она не смотрит на меня. На лице её блуждает неуверенная улыбка.
Она берёт меня под руку. Прижимается ко мне, тихо говорит:
– Я думала, ты меня ударишь.
– Что ты?! Я не хочу тебя терять. – Моя ненависть тихо растворяется в горячем потоке нежности.
Трамвай довёз нас до Кириного дома.
– Иди домой. Я тоже не хочу тебя терять. – Она захлопывает передо мной дверь. Я прислоняюсь к дверному косяку. Слышу за дверью какой-то звук. Кажется, она плачет. А может, я ошибаюсь.
Валентина встречалась с Кириным мужем в один из его приездов. Я уж не знаю, как она узнала Кирин телефон. Однако договорилась о встрече. Даже узнала, что мужа Киры зовут Антон Алексеевич. Она сказала Антону Алексеевичу:
– Ваша жена общается с моим мужем.
Антон Алексеевич не выразил никакого удивления. Лицо его было неподвижно.
– Теперь это называется «общаться»? – Голос его был ровен и сух. – Раньше это называлось по-другому.
Антон Алексеевич, элегантный седеющий мужчина, не лишённый заграничного лоска, строго смотрел на Валентину. Его неулыбчивый взор явно смущал её.
– Вы хотите что-то ещё мне сказать? – спросил он.
Валентина молчала.
– Кира Изольдовна вправе «общаться» с тем, с кем считает нужным, – отчеканил Антон Алексеевич, – больше не звоните мне. Я не хочу вас больше слушать!
И пошёл, прямой и строгий. Брезгливо смахнул что-то со своего импортного плаща.
Никакая грязная сплетня к нему не пристанет.
Валентина потерянно смотрит вслед Антону Алексеевичу. «Боже, какая я всё же дура!» – думает она. Потом она взглянет в зеркальце и найдёт, что далеко не в лучшей форме.
Кире Антон Алексеевич коротко скажет:
– Звонила какая-то Валентина. Несла какую-то чепуху. Я не стал вникать.
Кира ответит: «Какое благородство!» Больше эта тема обсуждаться не будет.
Но потом Антон Алексеевич всё-таки поедет к Кириной матери и будет долго жаловаться ей, что у Киры опять мужчина.
– Антоша, это же у неё несерьёзно, – будет говорить Кирина мать плаксивым голосом. Она очень уважает Антона Алексеевича. Антон Алексеевич такой обходительный, никогда не забывает привезти ей из заграницы какую-нибудь милую безделушку.
– Я непременно поговорю с Кирой, – пообещает тёща Антону Алексеевичу. Антон Алексеевич вежливо поблагодарит, а сам подумает: «Какой толк от ваших разговоров?»
По пути от тёщи Антон Алексеевич купит коробку дорогих конфет. Придя домой, он поцелует жену в щёку. Кира безразлично подставит щёку мужу, поблагодарит за конфеты.
Антон Алексеевич тихо спросит: «Ты не оставишь меня?»
– Кто ж таких оставляет? – ответит Кира. – Тебя тут же подберут.
Ночью Антон Алексеевич будет долго трудиться над женой. Но её тело не будет отвечать на его горячие призывы. Он будет очень стараться, используя теорию и практику заграничной жизни. А жена будет только смотреть в потолок широко открытыми глазами. В голове Антона Алексеевича будет всё время мысль: «О ком она сейчас думает?» Потом, тяжело отвалившись от жены, Антон Алексеевич услышит её голос: «Наконец-то». И злой её смешок. А мысль, которая гвоздём сверлила его мозг, наконец вырвется наружу ревнивым вопросом: «О ком ты всё время думаешь?» И услышит в ответ: «Успокойся, не о тебе».
Антон Алексеевич опять вспомнит эту странную женщину, которая назвалась Валентиною. И её потерянный взгляд, полный собачьей тоски.
А я в ту ночь проснулся от протяжного звука, который раздавался из соседней комнаты. Надрывный вой тяжело раненного зверя. Я с трудом понимаю. Это Валентина:
– Витя, Витя. Мне больно, больно. Я ревную, ревную – у – у!
Я встаю со своего дивана. Подхожу к окну. Свет уличных фонарей отражается в подмёрзших лужах. Меня переполняет холодное раздражение. Я одеваюсь, выхожу на улицу. Ветер раскачивает фонари. Их тусклые отблески мечутся вдоль тротуара, рождая уродливые тени. Временами выхватывают тяжёлые громады домов. И мне тоже хочется выть.
Глава 8
Всё становилось не так уж хорошо. И даже более того – плохо. Рубль рухнул. От моих скромных сбережений остались жалкие крохи. Зарплату задерживают уже не на месяц, а на полгода. Из рабочих уволилось уже больше половины моего цеха. Остались одни старики, которым уже некуда податься. Нет заказов. Рабочие дни – три раза в неделю. Рабочий день – четыре часа. С двенадцати до пяти. С перерывом на обед. Обедать народ начинает уже в двенадцать часов, не снимая пальто. На улице лютый холод, отопление не работает. Вернее, работает, но только в административном корпусе. Явная несправедливость. Но возмущаться уже некому. Все, кто мог возмущаться, покинули завод. Оставшиеся согреваются у чайника с кипятком, закусывают жалкими бутербродами с докторской колбасой. В два часа завод уже пустеет.
В моем цехе ещё копошатся около станков редкие сгорбленные фигуры. То и дело выключается электричество. Где-то короткое замыкание. Главного энергетика нашли разбитым параличом на чердаке. Бедняга сутки пролежал под крышей. Ему некого было послать проверить электропроводку. И некому было прийти на его похороны.
Мы с Соломоном идём по территории завода. Из лопнувшей трубы шпарит поток горячей воды, тут же замерзая ледяным озером. Но мы этого уже не замечаем. Вроде как нормально. Котельная же должна работать. Иначе заморозят весь завод. У главного энергетика до всего руки не доходят. Вспоминаем: его же вчера похоронили. Хороший был человек. За всё хватался сам. Когда последний электрик уволился, не пошёл к Василию Васильевичу, не стукнул кулаком: «С кем работать?!» Только поплёлся к кадровику. Попросил вывесить объявление: «Требуются электрики и водопроводчики». Кадровик тускло взглянул на него: «Плати, и я пойду к тебе электриком».
– Пойдём к Василию Васильевичу, помянем нашего главного энергетика, – говорю я Соломону. – У меня есть бутылка спирта.
Из проходной административного корпуса двое крепких парней выводят нашего директора. Ведут к чёрной «Волге». Щегольская коричневая дублёнка директора расстёгнута, ондатровая шапка сдвинута набок. Красный шарф, вылезая из кармана дублёнки, волочится по снегу.
Директор, раздвигая локти, отталкивает парней. Громко выкрикивает: «Я сам, я сам!» Увидев меня и Соломона, парни что-то испуганно говорят директору. Директор выпрямляется. И широко и пьяно улыбаясь, кричит нам: «Верной дорогой идём, товарищи!»
– Наш уже помянул, – грустно говорит Соломон.
Василий Васильевич сидел в своём кабинете, обхватив руками свою большую лысую голову.
День быстро гаснет. Не зажигая огня, мы молча смотрим друг на друга. Ожидаем, кто первый прервет молчание. Бутылка пуста. Я жую круто посоленную корку хлеба. Соломон тянет горько-вонючий «Север».
– Директор наш сдал, – прерывает Соломон затянувшееся молчание. – Совсем не может держать удара.
– Ведь был блестящий инженер, – говорю я.
– Почему был? Не выдержал испытания властью? А была ли у него власть? – Соломон гасит наконец свою вонючую папиросу. Испытующе смотрит на Василия Васильевича. «Пусть пьёт, лишь бы не мешал», – тяжело роняет тот. И мы понимаем, у кого теперь реальная власть на заводе. «Наполеон, но чем ты сейчас владеешь? Сгоревшей Москвой?» Пустые холодные цеха. Замерзшая теплосеть. Миллионные долги. И жалкий, с бегающими глазами мальчишка в кабинете директора завода. И его вечно ожидающий взгляд: «Ну что? Вы что-нибудь решили, Василий Васильевич?»
А ещё три года назад так всё хорошо начиналось! За спиной директора маячила вечная и молчаливая тень, Петр Петрович, секретарь парткома завода, хитрая лиса, но – прямая связь с Гидасповым.* Всё было так надёжно! Всё схвачено. А теперь где этот Пётр Петрович и вся его партийная братия? Звонил, правда, недавно. Предлагал металлический прокат и посреднические. Дожил директор завода! Сергей Петрович его спросил: «Ты где сейчас?» В ответ неопределённое: «Так, решаем вопросы». И жирное: «Хе-хе-хе». Сергей Петрович рассказал главному инженеру о звонке бывшего партийца. Василий Васильевич тогда ещё подумал о директоре: «Видно, пока боится брать. Или меня проверяет?»
-- Зажгите, наконец, свет, – неожиданно бодро говорит Василий Васильевич. – Что приуныли?
Такая мощная, богатая страна Россия, такие умные головы!
Своими широкими ладонями он сдвигает вместе мою и Соломона головы, так что мы слегка ударяемся лбами.
– По коням!
Я узнаю прежнего Василия Васильевича.
Но атака захлебнулась. На другой день подал мне заявление об уходе последний цеховой инженер.
– Куда? – спросил я.
– Сторожем -- охранять мосты. У нас в Питере их триста. На всех хватает. Сутки спать, двое дома. Так что смогу ещё и дворником на уборке снега.
А я остаюсь на тонущем корабле? Но пока на мостике Василий Васильевич, есть ещё надежда. Выкрутимся. Эх, эта наша наивная вера в вождя! Нет, я, пожалуй, лукавлю. Меня всё-таки последнее время стали подкармливать. Был секретный список. По звонку мы являлись в бухгалтерию и получали свои конверты. Я добился, чтобы в «секретный список» включили и Соломона. Он долго не ломался. Я ему сказал: «Не хватало, чтоб и ты уволился». В узком кругу Василий Васильевич был откровенным: «Рабочих мы ещё наберём. А вот руководящие кадры надо сберечь». И дальше звучало его бессмертное: « Начальник – это от бога!»
Кира уволилась с завода. Так что я не могу теперь, как прежде, забежать к ней на чашку кофе. Она окончила курсы итальянского языка. И водит теперь толпы шумных итальянцев по достопримечательностям Петербурга.
Я спросил: «Почему итальянский? Весь мир говорит на английском».
– Мой муж слишком хорошо знает английский. Не хочу с ним встречаться на одной улице, – ответила она.
Муж Киры был дома. Видно, в торгпредстве возникли всё те же российские проблемы. Короче, Антон Алексеевич заграницей был не востребован.
С Кирой мы встречались вечерами в темном парке. Прижавшись к дереву, мы проводили блаженные минуты в объятьях её длиннополой лисьей шубы.
– А как он? – иногда спрашиваю я её о муже.
– У него есть развлечение, – беззаботно отвечает Кира, – эксперт по товарам народного потребления. Когда «эта эксперт» звонит, он всегда уходит с телефонной трубкой на кухню. Но оттуда слышно, как заливается соловьём. Как я понимаю, мой Антон Алексеевич -- товар весьма широкого потребления.
– А ты? – глупо опять спрашиваю я.
– А что я? У меня есть ты. И мне больше ничего не надо. Ты же мой! Только мой!
Подобная экзальтация была совсем не свойственна Кире. Я даже испугался. Я всегда был «ничей». Я осторожно спросил: «У тебя совсем плохо с мужем?»
– У меня с ним никогда не было особенно хорошо. Это у тебя с Валькой всегда всё хорошо. – Глаза Киры гневно сверкают. Эти резкие переходы её настроения! Вот она вся такая. И я весь в её власти.
Валентина мне сказала: «У меня неважные дела. Я уже больше недели не могу в туалет сходить».
– Эка, важные дела, – говорю я снисходительно. – Поешь свёклы, чернослива купи.
Я хотел, как обычно, отмахнуться от бабьих проблем Валентины. Но что-то меня остановило.
Я слышу тихий голос Валентины: «Я не помню, когда мы вместе с тобой и обедали».
– Опять ты за старое, – прерываю я её.
– Я не об этом. Просто ты не знаешь, чем я сейчас питаюсь.
– Ну и чем же? – Меня начинает раздражать её нытьё. Нашла, чем разжалобить!
– Ложка овсяной каши, и больше ничего в меня не лезет.
– Ну и прекрасно, сохранишь фигуру, а мне -- деньги. – Меня диета жены совсем не тревожит.
– Я была у проктолога, идиот, он направил меня на Берёзовую аллею! – Голос Валентины срывается на рыдания.
Я всё-таки отвратительно здоров, если забыл, что на Берёзовой аллее онкологический центр. Я становлюсь серьёзным. Но ещё не настолько, чтобы поверить, что с Валентиной может произойти что-то очень плохое.
Но события уже развивались стремительно. Через неделю я уже знал, что у Валентины рак прямой кишки. На мои беспомощные вопросы: «Как могло случиться? Почему?» -- лечащий врач ответил: «У молодых этот процесс развивается быстро, срочно ищите хорошего хирурга. А почему? Возможно, были стрессы. Сломался иммунный аппарат. Рак – болезнь печали». Врач назвал мне имя известного в Петербурге хирурга. «Медицинское светило!» – В голосе врача звучало неподдельное восхищение. То, что это восхищение всё-таки поддельно и хорошо оплачено, я понял позже. Медицинское «светило» меня не принял.
Принял меня его ассистент. Говорили только о деньгах, и в долларах. «И ещё учтите, лекарства для химиотерапии очень дороги. Но до неё ещё нужно дожить». – Далее ассистент составлял подробную калькуляцию расходов.
Но у меня не выходила из головы его фраза: «До неё еще нужно дожить».
Я грубо прервал его математические словоизвержения:
– Что значит «нужно дожить»?
Ассистент опустил девические ресницы. Стал мять свои пухлые ручки:
– Понимаете, рак прямой кишки – всегда тяжёлый случай. Всё будет ясно после операции. И не исключён летальный исход.
Валентине я сказал, что нашёл прекрасного хирурга. Опухоль обнаружили очень вовремя.
Свой красный «Москвич» я продал, особенно не торгуясь. Цена времени была жизнь.
После операции медицинское «светило» принял меня лично. Бодро заверил: «Операция прошла отлично. Ваша жена немного оправится после операции. Недельку побудет дома. И начнём курс химиотерапии». Я подал ему конверт с деньгами. Он небрежно смахнул его в ящик стола.
Валентину из больницы я привёз на такси. Она была очень слаба. Я на руках её внёс в квартиру. Она головой прижалась к моему плечу. Глаза её светились тихим покоем: «Теперь ты будешь носить меня на руках?»
– Конечно, – отвечал я.
Через неделю у неё начались сильные боли. Обезболивающие лекарства не помогали. Она искусала в кровь губы, сдерживая крик.
Валентину отвезли снова в больницу.
Я навещал её каждый день. Она слабо улыбалась бескровными губами. Ей делали уколы, и она засыпала.
В ту ночь я проснулся оттого, что у меня в голове будто что-то взорвалось. Я лежал оглушённый, всматриваясь в темноту. На фоне чёрного проёма окна расплывалось, угасая, светлое пятно, чем-то напоминая тонкий абрис Валентины. Уснуть я уже не смог. В семь утра мне позвонили из больницы. Сказали, что Валентина умерла.
Есть люди как воздух. Пока этот воздух есть, его не замечаешь. И кажется, так должно быть всегда. А когда он вдруг уходит, начинаешь мучительно задыхаться. Начинаешь понимать, как он жизненно необходим. Я задыхался в своей пустой квартире. Я выходил на улицу в расстёгнутом пальто, холодный мартовский ветер не мог остудить мою голову, не мог наполнить мою грудь свежим дыханьем. Вот Валентина и улетела в свои поля и луга. А я и не заметил, какие у неё крылья. Я чувствовал свою вину перед ней. Но кому об этом скажешь, чтоб облегчить душу?!
Позвонила Кира. Её участие принимать мне было тяжело. После моих медленных и холодных «да», «нет» разговор тихо увял. И меня это совсем не тронуло. Со смертью Валентины я не стал свободным.
* Пуго – министр внутренних дел СССР, 1991 г. Покончил жизнь самоубийством после провала путча.
**В.Крючков – председатель КГБ СССР, 1991 г. Осуждён после провала путча. Амнистирован в 1994 г. Государственной Думой.
***В. Павлов – председатель Совета Министров СССР, 1991 г. Осуждён после провала путча. Амнистирован в 1994 г. Государственной Думой.
****Г. Янаев – вице-президент, 1991 г. Осуждён после провала путча. Амнистирован Государственной Думой в 1994 г.
*****Язов – министр обороны СССР, 1991г. Осуждён после провала путча. Амнистирован Государственной Думой в 1994 г.
*А. Собчак – первый мэр Санкт- Петербурга.
*Шекель – денежная единица Израиля.
*Гидаспов Б.В. – первый секретарь Ленинградского обкома КПСС, 1991г
Михаил Аранов (г. Ганновер, Германия)
|
