|
Опубликовано в литературном журнале «Черный квадрат» (№2, 2004). www.blackquadrat.com
Родился в Киеве в 1937 году. Окончил Киевский педагогический институт и Московский институт радиотехники, электроники и автоматики.
Автор более 30 научных публикаций и изобретений. С 1962 г. жил в Москве, работал в области технической акустики. Репатриировался в Израиль с 1992 году.
Автор трех сборников стихов – "Письмо | Реклама |  |
заказное" (Москва, СП, 1989), "Свободный стих" (Иерусалим, 1997) и "Полнозвучие" (Иерусалим, 2000), а также стихотворных переложений Книги Экклезиаст, Книги пророка Наума, глав из Книги пророка Исайи и Книги псалмов. Многократно печатался в журналах и альманахах Израиля, России, Украины, США, Германии. Лауреат поэтического конкурса памяти Ури-Цви Гринберга. Сборник "Свободный стих" удостоен премии Союза писателей Израиля за лучшую книгу года на русском языке (1999).
НОВЫЕ СТИХИ
Жил я там, где ворон ворону
глаз не выест из-под век,
где ступил два шага в сторону –
и считалось, что побег.
В молодые годы ранние
выбивался, лез из жил,
а потом пришло сознание:
жизнь не прожил, а изжил.
И тогда сменил пугающе
все основы бытия,
и под солнцем обжигающим
вновь возникла жизнь моя.
А отпущен был из милости
и с поклажей небольшой –
только с тем, что поместилося
в голове да за душой.
Справедливость, правосудие –
непонятные дела...
Лишь дотронулся до сути я,
тут и старость подошла.
Жалок вид пустого невода –
протекли мои года
между русским словом нéкуда
и ивритским некудá.
Сентябрь 2000
*) Некудá – точка (иврит)
* * *
Я поселился в городе, которого нет.
Арье Ротман
Здесь просторны проспекты, высоки и светлы дома;
на улицах немноголюдно, жизнь ясна и пряма,
и по ночам неяркий, успокоительный свет –
я проживаю в городе, которого нет.
Здесь транспорта очень мало – разве что для калек:
зачем торопиться людям, для которых что день, что век?
А в небе почти ежегодно происходит парад планет –
я проживаю в городе, которого нет.
Здесь редко имеешь дело с полицией и судом,
ибо библиотека – главный в каждом районе дом,
а мэром на третий срок избран мой друг-поэт, –
я проживаю в городе, которого нет.
Здесь бывает холодно летом и жарко зимой,
а дороги все непременно ведут домой;
дом существует в реальности, город – наоборот:
он появился со мной и со мной умрёт.
И когда разойдутся люди с его похорон,
все строения рухнут, вздыбится чёрный гудрон,
библиотеки города скроются под огнём,
и больше никто никогда не поселится в нём!..
Июль 2001
* * *
...и этот дом на снос, и новые стропила...
Александр Ревич
И дом на снос, и новые стропила
почти рутинны в наши времена.
Из сердца вон, что сердцу было мило:
где, по преданью, дедова могила,
растёт многоэтажная стена.
Но и на ней заметны знаки тлена –
чем краше зданье, тем они видней.
И только то, что изначально бренно,
оказывается прочней, чем стены,
и долговечней тёсаных камней.
Всего-то дел – бумага да чернила,
и незаметны сила и замах,
но – дом на снос и новые стропила, –
как видно, есть особенная сила
в особенно поставленных словах:
с площадки допотопного трамвая
ступаю на булыжник мостовой,
и сладко пахнет липа вековая,
дом не снесён, и бабушка живая,
и живы все, и даже дед живой!..
Сентябрь 2001
* * *
Нет, нет, не уповаю на скрижали,
на вспененный овациями зал,
а попросту минуты вздорожали,
как Ходасевич некогда сказал;
а попросту осталось много меньше,
чем прожито под солнцем и луной,
и память в темноту бессонно мечет
всё то, что было с миром и со мной.
Неужто было? В жёлтых пятнах фото,
старинных слов затейливая вязь…
Но, как на небе след от самолёта,
виденье тает, пеной становясь.
И на листе бумаги вместо зарев
колеблется едва заметный след:
тому, кто жизнь бездарно разбазарил,
цене минут печалиться не след.
Ноябрь 2001
* * *
Смотрюсь в ряды коротких чёрных строчек,
как смотрятся в зеркальное стекло:
что двадцать лет назад я напророчил,
то десять лет назад произошло.
Но я пророком быть не подряжался –
пророки изрекают на века, –
а лишь заворожённо погружался
в разноголосый омут языка.
Я слепо доверял его стихии,
и шёл на дно, и поднимался ввысь,
и он слова подсказывал такие,
которые таинственно сбылись.
Пророки говорят: – Душа взлетела! –
а я ступал, с надсадою дыша:
как под тяжёлой ношей стонет тело,
так и под грузом этих тайн – душа.
Ноябрь 2001
* * *
Старый двор. Убогие сараи,
где брикеты торфа и дрова.
Целый век мы прожили, играя
на задворках старого двора.
Тёплая земля под лопухами,
ягоды шелковицы в пыли…
Звуки на рассвете возникали,
дотемна затихнуть не могли.
А потом ушли мы за ворота
в шумный мир, бетонный и стальной,
и, похоже, потеряли что-то
за кирпичной крашеной стеной.
Годы детства в памяти стихали,
и умолкли вроде бы совсем,
и возникли заново – стихами
с тихим эхом деревянных стен,
с тихим стуком дождика по крышам,
с тихим вздохом пасмурной порой.
Всё, что в детстве ежедневно слышал,
слух сформировало и настрой.
Пусть звучанье сумрачно и смутно –
музыка, ей-богу, неплоха.
Чувствую себя вполне уютно
на задворках русского стиха.
Февраль 2003
* * *
Удалась ли жизнь? Заболоцкий сказал бы – нет,
ибо рано умер, в лагере был и в ссылке.
Но тогда откуда утренний этот свет,
где на сером тле золотистой зари прожилки?
Но тогда откуда утренний этот звук,
где в прозрачной роще слышно листа паденье?
Но тогда откуда морозной свежести дух,
что приходит и в нас остаётся, как наважденье?
Это всё из слов: это в них земля и вода,
наших душ покой, наших судеб чёт или нечет.
Удалась ли жизнь? И стихи отвечают – да,
вопреки всему, что ломает нас и калечит.
Апрель 2003
| 
