Опубликовано в литературном журнале «Черный квадрат» (№2, 2004).  www.blackquadrat.com

ЛЕОНИД ФИНКЕЛЬ, прозаик, драматург, публицист, закончил Московский Литературный институт им.А.М.Горького, автор десяти книг прозы. С 1992 года живёт в Израиле (г.Ашкелон).

Ответственный секретарь Союза русскоязычных писателей Израиля, член израильского ПЕН-клуба.

АКТРИСА

Видения о жизни и судьбе Этель Ковенской

1

Реклама

Я позвонил:

– Этель, доброе утро!

Откликается радостно, с каким-то виртуозным блеском. Но сразу понимаю: в этом голосе есть бес.

Кто-то из великих артистов говорил о молодом коллеге: “У него есть голос, он владеет разными стилями, но он никогда не добьется успеха, потому что в нем нет беса”.

Я не знаю, что за таинственная сила живет в ее голосе, думаю, ни один философ этого не объяснит. Ее голос выходит не из горла, он поднимается изнутри, от самых подошв.

Ее трепетный бес не имеет ничего общего с теологией. Скорее – есть в нем что-то от веселого демона, который запальчиво оцарапает актера еще до того, как ему будет аплодировать зритель.

А однажды она рассказывала о скорбных приключениях нашего еврейского духа. Надо было слышать, каким убийственно ироничным был ее голос...

А что если творчество рождается в крови человека? Истинный художник – дитя крови?

Я слышал слова одного еврейского хазана: “Когда со мною поет бес – мне нет равных”.

Как же он так сказал? Ведь не Бог вселился, а бес?

Еще у Пушкина: “Мне скучно, бес”.

Видимо, говорил человек, которого бес покинул...

2

Всю жизнь живу среди своих.

Однажды в Литературном институте, в общежитии, пропали со стен все портреты классиков. Комендант с ног сбился.

– Куда делись?

Со временем стало ясно: учиться в этом институте – значит вести “очарованную жизнь”, ибо странным колдовством пропитан весь его воздух...

Портреты обнаружились в комнате Николая Рубцова, теперь уже знаменитого поэта. Впрочем, тогда его известность тоже была велика...

На столе роскошествовала бутылка портвейна, он курил, сосредоточенно смотрел на Пушкина, Лермонтова, Толстого...

– Зачем ты это сделал?

– А так... Скучно... Вот я с ними и разговариваю...И потом, надоело пить со всякой шелупонью, хочу пить с хорошими людьми...

В семь-восемь лет я хотел быть либо Маршаком, либо Чуковским, мне было интересно, как это из обыденных слов получается “Вот такой Рассеянный с улицы Бассейной...”

Один из первых моих напечатанных рассказов, более сорока лет назад, был разговор с Лермонтовым. Мне казалось, что я качался на жутких качелях и с замирающим радостным сердцем возносился высоко-высоко...

Были разговоры с Пушкиным, Блоком, моим любимым Модильяни, с Ахматовой, Цветаевой, Эренбургом, Бродским. Вот уже много лет пытаюсь приблизиться к ним лабиринтной дорогой слов...

Разговариваю с актрисой Женей Додиной. В спектакле театра “Гешер” по роману Башевиса Зингера она потрясла меня механизмом своего актерского воображения. Под напором ее таланта в моей душе как-то вдруг стали исчезать беспорядок и несоразмерность.

Вдруг узнаю: польскому акценту (или речи?) ее учила Этель Ковенская.

И два мира сразу объединились в моей душе.

И еще подумал: все люди на земле соединены невидимыми проводами.

Один человек – звезда. Другой – небосклон, на котором эта звезда загорается. Мой любимый Федерико Гарсиа Лорка упоминал о приеме, который называется “парный бой”: два тореро увертываются от быка, держась за один плащ...

Этель Ковенская для меня больше, нежели просто собеседница. С ее жгучим сомнением, с ее подъемом в дворцы успеха, с ее атрибутами Дара (не употребляю других эпитетов, ибо всегда помню, из-за чего началась Троянская война), лишь по редкой случайности выпадающего человеку ныне и присно, и через десятилетия она заражает своим чувством, своей страстью ИГРАТЬ, а это уже пища для того зародыша безумия, без которого нельзя писать ни рассказов, ни пьес, ни стихов...

И еще Этель – моя память. Иногда смутная: я много читал о ГОСЕТе, о Михоэлсе, Зускине, но никогда не видел ни одного спектакля ГОСЕТА. Спектакли Черновицкого еврейского театра, который закрыли позже других (по формулировке: невозможность выполнять противопожарные требования в здании театра), всегда мне казались каким-то смутным отголоском спектаклей ГОСЕТа, к которым я тянулся интуитивно, в особенности когда начали разрываться, как большие цикады, гены в крови...

Но я много видел Шагала, знаменитую выставку в Иерусалиме – его чудом сохранившиеся декорации к спектаклям ГОСЕТа, люблю другого художника того же театра – Александра Тышлера. В двух моих книгах использованы его рисунки, факсимильные оттиски других украшают мою рабочую комнату...

Но главное, Этель – память о времени. Я помню, как моя ровесница из развороченного немецкими самолетами эшелона просила: “Давай поиграем в похороны”. Я помню фильм, в котором придумывали казнь Гитлеру и не могли придумать. Все кричали: “Мало, мало!” Однажды мы играли в войну. Самый старший был “товарищем Сталиным”, самого маленького и беззащитного буквально заставили быть Гитлером – все другие отказывались. Только случайный прохожий спас малыша от расправы...

Много страшного хранит память, но и радостное (на всю жизнь) – вкус ржаных сухарей...

В нашем классе было полно еврейских мальчишек.

В печальнопамятные дни “дела врачей” в особенности свирепствовал наш комсорг: “Раскройте окна, – кричал он, – в классе дурно пахнет!”

И распахивал настежь...

Мы тут же их закрывали.

Сегодня в Израиле Этель Ковенская – кажется, единственная из тех, кто играл в спектаклях Михоэлса, а потом, совсем молодой, в театре им.Моссовета у Юрия Завадского.

Только подумать: с Мордвиновым! В “Отелло”...

Ее Высокий Дар – не под силу моему перу. Он и сегодня обжигает сердце. А когда она поет, кажется, обжигает и губы и горло. Я слушаю ее иврит, ее идиш, ее русский: она дает выход моей печали и подлинной истории моей жизни...

Иногда кажется: она заворожена блестящей точкой, мерцающей на горизонте. И этой точкой есть Я, МЫ, ОНИ! В море рыбаки, женщины, баюкающие своих детей в тени виноградной лозы, пастухи, блуждающие в пустоши среди гор, автор над рукописью, музыкант со скрипкой...

Мои собеседники...

Я ощущаю ласковость их взгляда, который не знает ничего, кроме любви. Я знаю, что, пройдя все дороги любви и гнева, они поселились во мне, и стройные их лики вершат какую-то новую дорогу...

Мысленно я давно связал наши жизни...

Кажется, в 1995 вместе с Этель Ковенской мы выступили на одном вечере – памяти еврейской актрисы Сиди Таль. Ее появление на сцене было для меня каким-то волшебством. Точно лик у мира дрогнул...

Вдруг показалось: она не просто обворожительна, она есть странная тихая освободительница...

От чего?

Людям нужен хлеб насущный – они же предпочитают драгоценные камни!

3

Она любит бывать в маленьких кафе. В том уютном мире, где покой не нарушает повседневную жизнь. Садится на стул. Долго молчит. Пока не возникает перед ней... ее первая роль...

Они всматриваются друг в друга.

– Ах, детка? Ты всегда хотела знать, что такое человеческая жизнь? Первая треть – хорошее время; остальное – воспоминание о нем...

Ее родной язык – идиш.

И польский.

Потом – русский язык и русский театр.

Чтобы не расстаться со своей профессией в Израиле, выучила иврит.

В ее жизни было несколько поворотных моментов: когда мама и дядя послали ее в театр к Михоэлсу, когда она пришла к Юрию Завадскому и когда вместе с мужем приехала в Израиль.

Впрочем, был еще один, как теперь модно говорить, момент истины: четырнадцатилетняя школьница Этель Ковенская из только что освобожденных “западных территорий”, хрупкая, умирающая от волнения, вышла на сцену читать Маяковского.

– Я достаю из широких штанов дубликатом бесценного груза...

– Не штанов, а штанин, – подсказывают из зала.

В тот миг она чуть не потеряла сознание.

И вдруг оглушительные аплодисменты: Эточка Ковенская получила первый приз.

Никто не может приказать стать актером.

Никому не дано запретить быть актером.

Актерство – это не платье, не шляпка, не перчатки. Актерство нельзя надеть и снять в костюмерной.

На сцене – она актриса. И на улице говорят: актриса. И потом – пройдут года – скажут: а она все еще актриса!

И не выпрыгнуть из самой себя...

При въезде в любую страну надо указать в таможенной декларации, какие ценности ввозишь в страну.

За ее плечами ничего не было, кроме Еврейского государственного театра и театра им.Моссовета.

И мужу нечего было декларировать, кроме своего таланта...

Они гастролировали в Соединенных Штатах Америки и в Канаде, в Австралии, в Европе. Реклама там превосходна. Так и чувствуешь себя чаем “Липтон”...

Между тем, она очень непритязательна: ей вполне достаточно зрителя и сцены.

Зритель в партере. И на галерке. И в небесах. Для него живет. Лицедействует. Поет...

4

Первое воспоминание – ей тридцать шесть месяцев.

Тогда впервые увидела похороны.

Спрашивает:

– Что это значит, мама?

– Кто-то умер.

– Почему?

– Потому что болел...

– Значит, если беречься, носить теплый шарф, не пить сырую воду, осторожно переходить улицу, то не умрешь никогда?

Мама молчит.

– Скажи, мы когда-нибудь умрем? Скажи правду!

– Да.

И она разрыдалась. И взгляд ее стал испуганным и беззащитным.

И стало страшно...

Значит, мама когда-нибудь умрет? Ее смерть страшит ее больше, чем смерть вообще!

Странно, как быстро в детстве исчезают страхи.

После тревоги вернутся. И уже не оставят никогда. Это случится, когда ей скажут, что нет больше Соломона Михоэлса.

– Убили! Убили! – вдруг закричит она.

И все отшатнутся.

Михоэлс всегда говорил, что у нее потрясающая интуиция...

Впрочем, в те годы интуиция сводилась к одному: “заберут – не заберут”, “посадят – не посадят”...

– Дайте копеечку, дайте копеечку, был и у меня когда-то жених. И кто знает, куда подевался, – ушел и больше не вернулся...

Однажды уже после закрытия Еврейского театра какие-то люди остановили ее на лестнице. Из-за одного плеча выглядывал дворник. Из-за другого – мужчина с женщиной: понятые.

“Ну вот, и за мной пришли”.

– Покажи, кто где живет...

Они шли по длинному коридору. Останавливались у каждой двери:

“Пронеси, Боже, пронеси...”

Прошли в конец коридора. Там жил еврейский писатель Дер Нистер. Дверь открылась, и она увидела стол, стакан с недопитым чаем, гору сушек. Семидесятилетний писатель давно ждал непрошеных гостей. Ему даже было неловко, что всех друзей давно взяли, а за ним все не идут. Интуиция подвела?

Он поднялся с кровати, на которой лежал полностью одетым. Шагнул навстречу и, ни к кому не обращаясь, сказал:

– Слава Богу.

Жена подала заранее подготовленный узелок.

Через год его расстреляли...

5

Ей было 15 лет, когда наступила абсолютная полнота жизни.

Что-то вроде символического рая. То время остается для нее образом утраченного рая и по сей день.

– Ты будешь играть Рейзл, – сказал Соломон Михоэлс.

Это сейчас она пытается объяснить себе, почему было так хорошо. А тогда просто жила в раю, где были краски такой яркости и свежести, какой больше не будет никогда, ее любимые краски, например, чистая, нетронутая голубизна.

Любимая краска Марка Шагала.

Однажды мама сказала:

– Я хочу, чтоб ты нашла то, что я потеряла.

Мама была прирожденной актрисой. Шимон Финкель, ведущий актер “Габимы”, – ее другом. Она сидела на скамейке, а Шимон разыгрывал перед ней занимательные истории. Они играли в одном кружке в Гродно.

Но кто знает, может быть, мать просто вытолкнула дочь в Москву, спасая от будущей беды, от войны, от голода?

Кто такой Михоэлс? Этель понятия не имела. Дядя привел ее в студию. Михоэлс сказал: “Вы же знаете, что она по возрасту совершенно не подходит”. А дядя говорит: “Вы только посмотрите на нее”. Вмешалась секретарь: “Нет, у нас не детский сад”. Дядя не отступал: “В паспорте написано, что она большая девочка, ей уже шестнадцать лет”.

А ей еще и пятнадцати не исполнилось... За коробку конфет мама сделала паспорт...

– Что мне читать? А петь? Может, Бог спасет, а может, что-нибудь и спою...Только я все песни забыла. Все забыла...

– Ну, хорошо, тогда спой какую-нибудь мелодию без слов. И вытащи платок из-за рукава, – приказал сидящий в зале Михоэлс. – Следи за музыкой, веди себя так, как подсказывает музыка...

И он дал знак пианисту. Пианист одновременно пил чай, читал газету и пробегал пальцами по клавишам. Впрочем, дело свое он знал великолепно.

Поет. Слышит из зала:

– Это же песня из нашего спектакля!

А она и понятия не имела.

...Бернард Шоу в письме к одной актрисе писал: “Я буду нашептывать Вам на ухо текст, и Вы его запомните просто на слух, как песню. Так надо бы заучивать все роли: в моей идеальной труппе не будет ни одной грамотной актрисы”.

– Спасибо, – услыхала она голос Михоэлса.

– Знаешь, все так на тебя смотрели, – шепнет подруга. – И Михоэлс! Наверное, возьмут!

Так началась ее жизнь в студии и в ГОСЕТе.

А дальше...

Дочь Михоэлса Наталья в своей книге об отце прекрасно изобразила театральную студию взглядом со стороны. Вот пухлая, в завитушках, коротконогая девица.

– Как тебя зовут?

– Хая Паршивая.

– Что ты умеешь делать, Хая Паршивая?

Отвечает басом:

– Делать сцены.

– Как... делать сцены?

Хая взбирается на импровизированную эстраду и оттуда картаво и хрипло исполняет:

– Широка страна моя родная...

В зале хохот. Михоэлс смеется больше всех.

– А как твое имя?

– Лева.

– Почему, Лева, ты хочешь стать актером?

– Потому что они-таки поздно встают.[i]

Такие истории у нас в крови. Приходит в Союз писателей человек с толстым портфелем.

– Присаживайтесь, – прошу. – Кто Вы?

– Коллега Иосифа Бродского.

И тут же без паузы спрашивает:

– Знаете ли вы писать в рифму?

Думаю: если его письменная речь отдаленно напоминает устную – быть ему писателем года.

6

– Как жаль, что нельзя убежать из жизни, когда ты молода!

Как все мы потешались над возрастом! Кто-то из стариков упал за кулисами. Сломал... переносицу. Тут как тут актер, который всегда попадал в какую-то злую точку. Уже всем рассказывает: “Слыхали? Слыхали? Муж актрисы Р., девяносто двух лет, упал и сломал себе ...нос. Актриса Р. опасается, что это может обезобразить его на всю жизнь...”

Смеемся, смеемся.

Вдруг:

– Ты Этель? А я директор театра – Беленький... Слушай, только не принимай всерьез все, что я скажу. Михоэлс хочет попробовать тебя на роль...

– Какую?

– Рейзл в “Блуждающих звездах”...

– Что такое “Блуждающие звезды”?

– Двое влюбленных из романа Шолом-Алейхема...В труппе Гоцмаха “звезда” Лейбл; в трупе Щупака и Муравчика “звезда” Рейзл. Лейбл и Рейзл любят друг друга...

– Так почему же они не встретятся?!

– У их счастья – две левые руки. В общем, если не получится – не переживай...

Зовет Михоэлс:

– Помнишь... Мелодию?..

(Поет)

– Так...Теперь я дам тебе три слова...

– Какие?

– “Почему ты наш отец, почему, ведь, кажется, отец, ай-яй-яй!”

И она сочиняет песенку, которая останется в спектакле навсегда!

Сам роман прочла ночью. За ночь до вызова в театр. Обычно она спала в кабинете, где тетя работала. Диван кожаный, засыпала мгновенно. Даже сваливалась с него. А тут сказала:

– Спать нельзя!

Зажгла огромную лампу и за ночь прочла весь роман.

Тетя кричала:

– Что ты делаешь, хочешь израсходовать месячный лимит?

Теперь она знала, что происходит. Лейбл и Рейзл полюбили друг друга еще в местечке, но встретиться им не суждено, так как гастроли двух труп не совпадают.

О, как ей хотелось, чтобы они встретились!.. Начинает песню, и вдруг все у нее превращается в молитву...

Она обращается к небу. К Богу. Разговаривает с Богом. Бог для нее стал отец, которого дал ей Михоэлс.

...Поднимает руки вверх. Руки у нее красивые, не надо их ставить, природа поставила, и слово пошло вверх, вверх, вместе с руками, и песня как бы сама выходила из нее.

Сама удивлялась: не играет... Живет...

Михоэлсу только это и надо.

На его глазах рождается знаменитая песня. И вот уже крики:

– Бис! Браво!

Буря аплодисментов...

Песня заканчивалась вопросительным знаком. Видимо потому, что в вопросе всегда больше правды, чем в ответе. Все народы говорят: “Да!”, а евреи вместо восклицательного знака ставят знак вопросительный: “Да?”, между прочим, очень похожее на “Нет”. Это Михоэлс считал, что интуиции у нее больше, чем таланта...

Сейчас она знает, что все в мире поставлено с ног на голову. И что жизнь, нужно было бы начинать со старости, обладая всеми преимуществами старости – положением, опытом, богатством, – и кончать молодым человеком, который всем этим может насладиться. А сейчас все устроено так, что в юности у вас нет копеечки, на которую можно получить столько удовольствий, а в старости, если и есть копейка, то уже нет ничего такого, что хотелось бы купить...

А Михоэлс тогда сказал:

– Лучшей Рейзл нам не найти!

Позже, выступая в Нью-Йорке, ее Учитель объяснил:

“Нам нужна была молоденькая и обворожительная девушка. Мы не хотели никаких компромиссов в отношении этой центральной роли и искали молоденькую особу. И наши на первом курсе нашей студии. У нас была юная студентка – ей было всего 16 лет, и ей мы доверили центральную роль в "Блуждающих звездах" и не ошиблись!”

Ее муж, замечательный композитор Лев Коган, сказал:

– Занимается исключительно самоедством. Из сделанного – ничего не нравится. Никаких похвальных слов о себе всерьез не принимает...

Я проверил. Точно. В ее глазах – бесконечная грусть о недостижимом...

А тогда она каждый понедельник в 11 утра приходила на репетицию к Михоэлсу. Репетиции шли в его кабинете. Там всегда было полно посетителей. Однажды в этой очереди вдруг увидела Лемешева с женой!

Лемешева! Моя мама, жена дирижера, рассказывала мне: чтоб постоять в калошах Сергея Лемешева в раздевалке театра, его поклонницы платили деньги! И немалые...

Соломон Михайлович никогда не повышал на нее голоса:

– Слышишь, деточка...

– Сделай так, деточка...

Только однажды, встретив ее за кулисами перед спектаклем, он сердито сказал:

– Я ведь запретил тебе клеить ресницы в первом действии!

Он схватил ее ресницы и тут же отдернул руку.

– Господи, я и не знал, что они у тебя такие длинные ...

Она расплакалась... Скорее всего, сказалось напряжение от спектаклей...

– Иди, деточка, домой, – говорил Михоэлс, – две недели отдыхать, отдыхать, отдыхать...

А может быть, поиграть в куклы?..

Художнику, который решил писать ее портрет, она поначалу отказала:

– У меня много веснушек, я не хочу, чтобы ты писал мои веснушки.

– Хорошо, не буду.

Встретились они в Париже, где театр Моссовета был на гастролях: он известный художник, она – известная актриса. Было соучастие душ. И еще грусть: почему вместе с известностью исчезают и веснушки...

Да, она была молода, наивна. Сожалеет, что встретилась с Михоэлсом и Зускиным слишком рано. Ее все в них восхищало: их удивляющая молодость, их непохожесть ни на кого, неординарность. Она не понимала, почему они такие необычные и такие прекрасные. Михоэлс начинал объяснять суть роли, а она махала рукой: знаю, знаю!

Конечно же, Михоэлс ей очень доверял, доверял абсолютно, заставляя доверять и ему... Рейзл, еврейская Джульетта, пылкая, любящая...

– Как я могла ее сыграть? Сама не знаю. Я ведь еще не была ни разу влюблена, а играла такое подлинное, сильное чувство. Это Михоэлс угадал. Разгадал во мне то, чего я сама про себя не знала. Рейзл – это была я, и внешне, и внутренне: провинциальная девочка, порывистая, влюбленная, не понимающая толком, что с ней происходит, взрослеющая на глазах...

Поначалу я играла только для одного зрителя: для Михоэлса. Если я его не видела, сразу путалась, сбивалась с текста.

– Делать нечего, – сказал Михоэлс и во время спектакля садился в оркестровую яму, рядом с дирижером. И так очаровательно улыбался. Улыбался ей. И в этой улыбке она видела всю себя.

А во время войны в захваченных городах фашисты развешивали портреты Михоэлса с надписью: “Так выглядит еврей” и “Недалек тот час, когда мы сотрем с лица земли кровавую собаку Михоэлса”.2

7

В мае 1941 года ГОСЕТ показал премьеру в Ленинграде.

После короткого отдыха в середине июня уехали на гастроли в Харьков. По приезде труппу неожиданно собрали в фойе гостиницы “Интернациональ”. Оказалось, ждали “важного” лектора. Человек, стриженный наголо, во френче с большим кожаным портфелем, окинул всех таинственным многозначительным взглядом, доверительно сообщил “ужасную тайну”: в Германии есть силы, готовые нарушить договор о дружбе с СССР.

Еврейский театр работал в здании харьковского Дома Офицеров. После вечерних спектаклей зрители не расходились. Иногда начинались импровизированные ночные концерты. Зрители и актеры пели любимые еврейские песни...

22 июня днем шел спектакль “Два Кунэ Лэмела” по Гольдфадену.

Во время завтрака сообщили: по радио ожидается важное правительственное сообщение. Включили радио. Молотов начинал свою речь...

В комнату ворвалась подруга. Глаза гневные, вот-вот вылезут из орбит:

– Ты ведьма, ведьма! Помнишь, что ты сказала вчера?

– Что я сказала? Я сказала: не выбрасывай хлеб...

– А дальше? Дальше? Ты сказала: не выбрасывай хлеб, вдруг завтра начнется война!

Спектакль начался по расписанию. Но Михоэлс прервал его. Вышел на авансцену.

– Война... Что делать? Уничтожить гада!

Утром театр выехал в Москву.

В вагонах толчея. Тягостное молчание прерывалось нервными репликами. Кто-то успокоил:

– Вот посмотрите, пока доедем, придет сообщение, что враг уже разбит...

22 июля в Москве была объявлена первая воздушная тревога.

Соломон Михайлович назначил Вениамина Зускина старшим пожарником, а себя его заместителем. В одеянии пожарников они разгуливали по двору. При объявлении тревоги с удивительной скоростью взлетали на крышу...

22 августа 1941 года ГОСЕТ эвакуировался.

– Что я скажу маме, если ты потеряешься? – Объявил дядя племяннице. – Что?

– В общем, я тебя не отпущу. Уедем с нашим министерством легкой промышленности, – говорил. – У меня ответственность за тебя.

Этель и без театра? А Рейзл? Кто будет играть Рейзл? Что скажет Михоэлс? А что скажет Б-г? Или стать ей на площади и воздать руки к небу?

Это уже после в Москве образовались очереди в парикмахерскую. Женщины ждали немецких офицеров. Хотели предстать в лучшем виде.3

А в тот октябрьский день 1941 года на площади трех вокзалов собралась вся Москва. В дачном, продуваемом всеми ветрами вагоне Этель с дядей ехали в Сызрань.

В Сызрани поселились в одной комнате. С ними – еще пятьдесят человек.

Этель вспоминает:

– Кто-то сказал: Еврейский театр – в Ташкенте. Меня словно током ударило: в театр, в театр! Хочу в театр! Не могу без театра! Не хочу без театра. Лучше заблудиться на станции, отстать от поезда, погибнуть, чем задохнуться в этой комнате, среди этих бабушек и детей. Я хочу в театр. Я хочу домой. Мой дом – театр.

– Дядя, миленький, купите мне билет, отпустите меня, пожалуйста, ну пожалуйста, миленький, голубчик, я буду себя беречь, я не потеряюсь... Ну, ну... В конце концов я же не... шлымазл...

Ну, дядя, я буду вам писать, я буду писать каждый день... Большие письма. Не отпустите – все равно убегу...

Мазал тов! Она едет в Ташкент. Через Куйбышев! С двумя тюками. Кинула вещи, забралась на вторую полку, сидит, как мышка. Ти-хо. Колеса тук-тук... “Хо-чу в Таш-кент. Хо-чу в те-атр. Хо-чу домой”.

Дядя отдал ей свои деньги. Все! У кого-то ручка от чайника. У кого-то сумка. А у нее банка крабов. Батон! Все, что осталось от Москвы...

И только позже дошло – одна. Она – одна. И хочет вернуться в Сызрань. К дяде. И хочет к маме. Все остались там, под немцами. Что с ними будет? Что будет? А что будет с ней? И вдруг на какой-то станции она увидела женщину. В роскошном каракулевом пальто. Без чулок. Растерянную. Скорее всего, из беженцев, которых выпустили из лагерей.

Выскакивает из вагона: “Пусть потеряюсь!”, прильнула к незнакомке: “Мне ничего не надо. Я хочу маму!”

Незнакомка что-то ответила по-польски. Или с польским акцентом, как Женя Додина.

Она знает польский!

И идиш...

Как Этель! И тоже одинока. Совсем...

Они поспешили в вагон. На каком-то полустанке женщина догнала эшелон, где был ее муж и дети!

– Мама!

Этель снова осталась одна.

Хо-чу до-мой, хо-чу до-мой...

Наконец успокаивается и засыпает.

Доехали до Ташкента. Жарко. Пыль. Этель в пальто. Вязаной шапочке. Мама связала, когда дочь в Москву ехала. Чулки рваные, руки грязные...

Два тюка оставила на вокзале, поставила прямо на пол, пустилась в город.

– Где у Вас Министерство культуры?

Видимо, фраза внушила уважение к самой себе. Нашла.

– Ты кто?

– Актриса.

– Кто-кто?

– Актриса театра Михоэлса.

– А... Театр вчера уехал в Самарканд...

Снова вокзал. Тюки стоят. Как жить дальше? Ну как? Касса закрыта. Билетов нет ни на один поезд. Ни в одну сторону.

Позже станет завидовать женам военных, фронтовиков. У них – литеры, можно купить много хлеба. Сказала себе: непременно выйду замуж за военного. Получу литер, куплю хлеба.

Ей было 17 лет. Она смотрела на мир доверчиво и простодушно. Однажды продала на базаре роскошное платьице, которое сшила мама перед отъездом в Москву, а взамен купила кусок хозяйственного мыла, три ложки риса, пришла домой, а когда начала стирать, оказалось, что это не мыло, а рогожа, поверх рогожи был тонкий слой мыла...

– Кому нужен один билет до Самарканда?!

– Мне!

И снова ночь в поезде и последние двадцать копеек, которые она отдала водителю грузовика. Он ехал с самаркандского вокзала в центр города. Когда борт машины откинули, вдруг видит:

– Это же наш артист, Луковский! Он всегда исполнял роль глухонемых или животных. Дядя Луковский!

На миг она потеряла сознание и свалилась в его руки.

Он и привел Этель в общежитие.

– Глядите, кто пришел, Этка!

– Откуда?

– Вы только посмотрите на нее? Сколько дней ты не ела?

– Нет, лучше скорее к Михоэлсу...

Соломон Михайлович посмотрел на нее и улыбнулся:

– Кошка находит свой дом. Я говорил вам – она настоящая актриса!

Она часто вспоминает день, когда освободили ее родной город Гродно. В тех местах жили все родственники, никто из них не успел эвакуироваться. Что с ними – она не знала.

– Ну что ты такая грустная? – спрашивали ее.

– Я не грустная, я встревоженная...

Михоэлс успокаивал:

– Все будет хорошо. Будем надеяться!

Заходит в большой репетиционный зал. Михоэлс читает лекцию. Она не слышит, точно находится в другом мире. В ушах – выстрелы, крики, все, знакомое по кинофильмам, спектаклям...

Сама – сплошной комок нервов.

Вдруг – стук в дверь.

Когда Михоэлс выступал, были святые минуты. Никто не смел его тревожить. А тут стучат:

– Ковенскую к телефону!

Про тот страшный день рассказывала ей мама. Родственники оказались в семейном лагере, в лесу. Держали связь с другим партизанским отрядом. Вдруг – немцы! Все, конец...Окружили, идут цепью... А тут является связной с партизанским отрядом:

– Ну что вы сидите? С неба ангелы прилетели!

– С ума сошел! Какие ангелы?

– Русский десант!

И впрямь, молодой человек, весь в амуниции с ног до головы, буквально падает с неба. На чистейшем идиш говорит: “Я только что из Москвы! Вчера был в еврейском театре, там спектакль – потрясающий – “Блуждающие звезды! И такая девчонка играет! Как ее? Ковенская...

– Ковенская?!

И мама упала в обморок. Когда десантник узнал, что это родители той самой Ковенской, он снял с себя все, все вещи оставил родителям, уехал полураздетый и сказал: если перелетит линию фронта, непременно свяжется с популярной актрисой...

Увы! не связался. Наверно, не перелетел...

8

В те дни на улице ее никто не узнавал: незаметная, серая, худая девочка, ну стройная – таких тысячи!

Она и сама чувствовала себя замухрышкой. Все ходили, искали какие-то связи, кусок лишнего хлеба. Она не ходила. Могу предположить – сказывалась внутренняя установка на “польску пани”...

Но стоило выйти на сцену...

Однажды вечером что-то репетировали. Этель играла мальчика. У нее был текст: парень мечтает о хлебе. Такая детская мечта. И так стало жаль его!

Закружилась голова. Упала в обморок.

Подошел Вениамин Зускин. Этель впервые увидела его на сцене в роли Сендерла в “Путешествии Вениамина Третьего”... Это был... не то, чтобы урод, но... жалкий, несчастный... с кривыми ногами. Назавтра в учебный класс вошел человек, красивый, со спортивной фигурой, высокий, элегантный... А уж улыбка... Тогда и поняла, какое это колдовство – переход от роли к жизни...

– Ты голодная? – спросил он.

– Нет.

– Вот тебе 18 рублей, завтра пойдешь в коммерческую булочную. Там за деньги можно купить хлеб. Купишь себе булку, хорошую, сладкую, и съешь ее.

– Нет, нет...

Уговорил, взяла эти деньги и пошла в булочную...

Ела булку на глазах у всех: пусть видят – она богата.

Какой-то дерзкий мальчишка вырвал булку из рук: с тебя хватит!

Так жили в Ташкенте, городе, о котором Алексей Толстой сказал: “Стамбул для бедных”...

9

В сорок первом году зимой в гостинице “Москва” Михоэлс встретился с писателем Вл.Лидиным:

– Когда снова откроются театры, надо будет начать с чего-нибудь шумного, веселого, чтобы люди встряхнулись. Довольно этого мрака. 4

ГОСЕТ начал послевоенную жизнь со спектакля “Фрейлехс”. Снова в родном театре. На родной сцене. И говорит на родном языке: “Не будем стесняться своей крови!”

Не будем стесняться!

Ах, как пела скрипка: надоели чужие свадьбы! На своей играть хочу...

Вот летит Зускин.

Вспоминает Александра Азарх-Грановская:

– Это было такое! Достаточно малейшего дуновения – он уже летит... Это ... действительно от Бога... 5

Ковенская играла жену николаевского солдата. Вспоминается быстрый проход действующих лиц по авансцене. В зале – министр иностранных дел Литвинов и начальник Совинфорбюро Лозовский. Краешком глаза видит одного и другого. Очевидцы утверждают, что при взгляде на Ковенскую оба поправили галстуки...

...Передо мной уникальный пригласительный билет. Кабинет актера и режиссера Всероссийского Театрального Общества приглашает на очередное заседание (14 марта 1946 года), посвященное проблемам современного актерского искусства. В программе – доклад известного театроведа Юрия Головащенко “Индивидуальность актера и спектакль”, в котором анализируются новые актерские работы М.И.Бабановой, И.Н.Берсенева, М.П.Болдумана, Ю.С.Глизэр, Алисы Коонен, О.В.Лепешинской, В.П.Марецкой, М.Т.Семеновой, Г.С.Улановой, и среди этих теперь уже великих имен... совсем молодая Этель Ковенская! В отличие от настоящего – будущее всегда в здравом уме: оно отбирает достойнейших.

Талант Этель Ковенской проявил себя сразу. Был отмечен людьми, мнение которых и сегодня бесспорно.

Осенью того же года ВТО организовало двухдневную дискуссию о творчестве молодых актеров под председательством А.А.Яблочкиной.

Вот выдержки из стенограммы выступления Александра Яковлевича Таирова, чародея театра, человека, как его характеризовали современники, крайне откровенного и принципиального.6 (Выступление 20 сентября 1946 года).

“...Когда мы говорим о молодых актерах, мы часто забываем их возраст. Мы забыли, что Гамлету “пошла осьмнадцатая весна”, что Джульетте неполных пятнадцать, а играют их люди, хорошо, если им “под пятьдесят” ... Меня очень и очень обрадовало появление на сцене нашего ГОСЕТа по-настоящему молодой, яркой и самобытной актрисы Э.Ковенской. Посмотрите спектакль “Замужество” Переца, где Ковенская играет Сореле. Скажите мне, где, в каком московском или ленинградском театрах имеется равная молодая героиня. Этот спектакль мы с Алисой Георгиевной Коонен смотрели два раза...В недалеком будущем мы собираемся поставить несколько новых спектаклей современных советских и западно-европейских драматургов. Если Соломон Михайлович разрешит и не будет возражать, мы готовы пригласить актрису Ковенскую на гастроли в наш Камерный театр и создадим ей все необходимые условия для продуктивной творческой работы.” 7

Александр Таиров уже давно превратился в культурно-историческую легенду, как и Алиса Коонен, которая на том же совещании, а после в программе московского радио, нисколько не лакируя действительность, сказала:

–...На меня, актрису и женщину глубокое впечатление произвела игра и необыкновенное человеколюбие юной актрисы ГОСЕТа Ковенской. Раньше мы ее совсем не знали. Я видела ее только в одной роли Сореле. Посмотрите, товарищи режиссеры, как она двигается по сцене, как просто и человечно смотрит в глаза своим партнерам, как она плачет, как смеется, ведь на ней держится весь спектакль! А пьеса-то слабая, драматургия и конфликт почти не тянут. Сегодня Ковенская смело может взяться за любую роль молодой героини – и драматическую, и комедийную, и трагическую. Прошу вас, запомните ее глаза, жесты, улыбку, мимику...” 8

Мне кажется, что главные, заветные слова были найдены. Ее глаза, жесты, мимика и сегодня гипнотизируют, будь-то концертное выступление или обыкновенный житейский разговор. В отзывах на ее роли угадывается чувство какой-то неожиданной благодарности.

Еще несколько реплик.

Из выступления Аллы Константиновны Тарасовой:

“...К сожалению, я совершенно не знаю еврейского языка. Соломон Михайлович Михоэлс и очаровательный Зускин уговорили меня прийти в ГОСЕТ на “Замужество” Переца. За нами увязались Кедров, Кторов, Марков... С первого своего выхода меня заинтересовала чудесная, молодая актриса Ковенская, мы следили за ней не отрываясь до самого конца спектакля, и, честно говоря, нам жалко было расставаться. Надеюсь, что это расставание не надолго...” 9

Мария Осиповна Кнебель:

“Я ездила в Иркутск принимать спектакли. На вокзале меня встретил Курский, администратор ГОСЕТа, он вручил приглашение на “Замужество”. С высокой температурой, с гриппом пошла на спектакль, и вы знаете, товарищи я не разочаровалась, сразу, на другой день грипп испарился. (Смех, аплодисменты). Я безмерно рада, что увидела умную ( в наше время это редко бывает) актрису Ковенскую, которая своей игрой, своим отношением к образу потрясла меня. Вот как надо играть! Вот как надо творить на сцене! Какая удивительная самоотдача! Какое чувство и сколько страстей в этом хрупком создании!.. Вот с такой актрисой интересно работать. Несомненно, что КОВЕНСКАЯ АКТРИСА БУДУЩЕГО”. 10

Я и сегодня, через годы и годы, разделяю мнение большого педагога и режиссера М.О.Кнебель. Я просто уверен, что кто-нибудь из чреды драматургов, вспомнив про беса, напишет новую пьесу для Ковенской, и это будет возрождение легенды, сознательно пропущенной сквозь горнило испытаний. Впрочем, об этом еще пойдет речь...

А уже готовилась премьера, по замыслу исключительная в истории театра: “Реубейни – князь иудейский”.

Но ничего не утешало Михоэлса. Какие-то тайные токи, которые по молодости миновали его актеров, коллег, его друзей, точно губка, вбирал Художественный Руководитель.

Леонид Осипович Утесов рассказывал: “Поздней осенью 1947 года я встретил Соломона Михайловича. Михоэлс сказал: “Не понимаю, что делается вокруг, не понимаю людей. Театр погибает. Даже на “Фрейлехс” зал пустоват... Не ходят евреи в свой театр. Знаете, я по-прежнему люблю ходить в зоопарк. Многие дикие животные размножаются в неволе, а вот обезьяны... ни в какую...

Разные были в еврейской истории времена. Неволи хватало... Да, евреи средневековья, бывало, вынужденно отрекались от своей веры. Но если и отрекались, то ночами, тайно молили Бога простить их слабость. И, начиная Судный день, замаливали свои грехи пением “Кол Нидрей”...”11

...Накануне Михоэлс был в Сокольниках. Выходил из метро. Какой-то парень толкнул его сумкой.

Михоэлс сказал:

– Ну, вы хоть извинитесь, молодой человек!

А тот:

– Ха! Извиняться! Старый жид пархатый! Буду я еще перед тобой извиняться!

...Что ж это делается такое? – думал Михоэлс. – Вот завершить бы мне работу над “Рубейни” – и больше ничего делать в театре не буду, не могу, не хочу... 12

А может, и впрямь, человек был создан в последний день творения, когда Бог уже утомился?

Этель вспоминает: никому из нас не забыть те дни, когда поступило скорбное известие: нет больше Михоэлса... Нет...

На квартире Михоэлса было много людей, все сидели плотно прижавшись друг к другу и молчали. Тишина была страшная, как ночной кошмар. Мне казалось: либо я оглохла, либо все это происходит во сне.

Поскольку в эту морозную ночь электрички не ходили, кому-то пришлось проделать пешком путь в 20 километров... 13

Гроб с телом привезли на Белорусский вокзал. И снова необычная тишина. Десятки тысяч людей, собравшиеся на вокзале, стояли и молчали.

Потом панихида у здания театра. Жена Горького Екатерина Павловна Пешкова положила у ног Михоэлса лилии.

Пел Иван Семенович Козловский. Будто в морозном воздухе кто-то тронул серебряную струну.

Играл Эмиль Гилельс.

Какая-то таинственная жизнь шла вокруг.

А на крыше двухэтажного дома напротив театра – маленькая худенькая фигурка человека, играющего на скрипке.

Скрипач на крыше...

В такую стужу...

Жена Михоэлса, Анастасия Павловна, рассказывала, что гроб с телом Михоэлса до панихиды привезли в лабораторию академика Збарского, тот, который бальзамировал Ленина. Когда гроб открыли, стало ясно то, что таким воплем выкрикнула в первые минуты Ковенская: “Убили!”

Ссадина на правом виске.