Опубликовано в литературном журнале «Черный квадрат» (№2, 2004).  www.blackquadrat.com

Чечик Феликс Михайлович.Родился в 1961 в г.Пинске. Закончил Литературный институт им. Горького. Стажировался в институте славистики Кёльнского университета (проф. В.Казак). Стихотворения публиковались в журналах "Знамя","Арион". Автор двух поэтических книг.

П Р О З А И З М Ы

Я художественной прозы

не писа

Реклама

л и не пишу.

На шабат у тёти Розы

покупаю анашу.

Т Е А Т Р А Л Ь Н А Я П О В Е С Т Ь

А.Лобачевскому

Под хохот публики легкомысленные жёны обманывали ворчливых дураков-мужей, и фарсовые сводницы-кумушки тарахтели как сороки.

 М.Булгаков

В провинциальном городке у коммуняк на поводке (об этом позже – в девяностых нам сообщили) а тогда, не зная горя и стыда, вполне безоблачно и просто два друга жили.

День за днём кайфуй в неведенье своём!

Им было по семнадцать. Жизнь бурлила безо всякой меры. Сорокалетний – оближись, завидуйте пенсионеры. Чему? Да мало ли чему… Неразвращённому уму! Ещё? Здоровью и веселью! (Сейчас предпочитают келью и бездуховности тюрьму). Бывало – на разлив пивка возьмут, с икрой нарежут воблы и – философствовать, пока вконец не окосеют оба.

А пели как! «Вечерний звон», «Старинный вальс «Осенний сон…»… что стали классикой по праву, и «Журавли», и Окуджаву – певца арбатского двора особенно etc.

Последний прозвенел звонок – прощай исписанная парта!

Неутешительный итог не в состоянье спутать карты друзей – во сне ли, наяву – они намылились в Москву. Один из них Литературный (грешил стишками!) институт, где то и дело слёзы льют над вымыслом, где нецензурный язык всего превыше чтут.

Другой – О, трепещи столица! – на нём хочу остановиться подробнее. Среди ребят ничем не выделялся: летом как все в соседский лазил сад за яблоками, сигареты смолил из листьев в листопад, на лодке обойти полсвета мечтал (народная примета душевного здоровья). Вдруг он занемог. Его недуг давно описан Авиценной в трактате «Исцеленье мук». Название болезни – сцена! Театр! Его порочный круг!

Он знал все роли назубок: Арбенина, царя Бориса и гамлетовский монолог «Быть иль не быть?»

Подробный список я вам бы предоставить мог, боюсь наскучить этим. Выбор его одобрила семья. (Мне посчастливилось, что я не раз бывал у них – спасибо судьбе. Как видик, вновь и вновь, назад прокручиваю память, где ни убавить, ни прибавить, и где во всём, без лишних слов, была растворена любовь. Я часто посещал тот дом, где чаепитье за столом перерастало плавно в праздник, Музыка царствовала в нём и даже пёс дружил с котом, едва припомнил – в горле ком – мгновений не было прекрасней!)

Молчи, печаль моя, молчи!

Давно пора продолжить повесть.

И вот уже героев мчит на всех парах в столицу поезд. Многоголоса и слепа, у Белорусского вокзала их словно кроликов всосала змееподобная толпа и отрыгнула на Тверском, вдрызг загазованном бульваре у института.

– Суки! Твари!

Увы! Закончился приём!

И стало быть «финита ля комедия». Сушите вёсла.

– Эх, загудеть сейчас бы, бля, да только стыдно будет после.

Но друг ему сказал: «Фигня.Давай в артисты двинем вместе. «Коня, полцарства за коня!» прочтёшь.

Всё будет честь по чести.

«А что? Пожалуй. Ни к чему спешить домой. Раскис как баба. Не стыдно? Размазня! Возьму и впрямь попробую. Хотя бы для смеха».

Тучи над Москвой шли, как на поле боя рати. На школе-студии при МХАТе остановили выбор свой.

«Театр…Сцена…Чушь собачья! Подумаешь! Какой пустяк».

Другой, бедняга, чуть не плача, всю ночь не мог уснуть никак.

Наутро к девяти часам они явились. Шум и гам стоял невыразимый. Время тянулось медленно.

«Актёр», узнав, что будет сам Ефремов вдруг сник. А рифмоплёт, позёр, – видать в него вселились черти! – всю накопившуюся боль, всю злость – ну чем не Ричард III – вложил в трагическую роль и подкупил должно быть этим.

Среди убожества и скуки, минуя сразу третий тур, единогласно принят. Сюрреализм какой-то. Глюки.

Судьба-злодейка! Друг его бездарно срезался на басне. Посредственности торжество! Увы!

Что может быть ужасней.

П О С Л Е С Л О В И Е

Он был отчислен год спустя с диагнозом «профнепригодность». Обрадовался как дитя! Вздохнув за столько дней свободно, стал пить. Потом подшился и он за бугор слинял куда-то. Всё реже вспоминая дни, потерянные безвозвратно…

С тех пор не виделись они!

Друзья до гроба. Плоть от плоти. Один – растаял вдалеке с концами. А другой, напротив, живя всё в том же городке, был уважаем на работе и обожаем в драмкружке.

Ему рукоплескали школы, колхозники и слесаря, когда он падал от укола отравленного острия.

И в сердце расцветали розы, свивали гнёзда соловьи, и от восторга и любви, смывая грим, катились слёзы.

Б Е З  Н А З В А Н И Я

Тащитесь траурные клячи!

Актёры, правьте ремесло…

А.Блок

Автор десяти стихотворений, дивных, лучше не было и нет, что там прибедняться, просто – гений, дайте только срок и на колени перед ним падёт весь белый свет. Бог провинциального розлива, жаждою признания томим, захотел столицу осчастливить редким дарованием своим.

В первом же из литобъединений, вежливо с улыбкой на устах, вплоть до запятой, до ударенья, раскритиковали в пух и прах.

Быть не может? Недоразуменье. Злость. Негодованье. Удивленье овладели им. Но больше – страх! Страх всепожирающий, а если сказанное правда? Что тогда?

И в одно мгновение от спеси не осталось даже и следа. Кто-то посочувствовал – не спейся, лучшее лекарство – немота.

Восемь лет прошло. Совету внемля, он не проронил ни слова вслух всуе. То падение на землю было кстати. Жил, врачуя дух книгами любимыми, бездельем. Всем казалось, не живёт, а дремлет. Располнел. В глазах огонь потух. (Здесь уместно будет, в самый раз, выражение – «в быту погряз».)

Но с годами, как не безутешен, как своё смиренье не любя, изредка пописывать стал, грешен, но не для печати, – для себя, а точней для дочки.

Интересно? Как-то зимним вечером она попросила:

– Напиши мне песню.

И пошло-поехало. Хоть тресни, не остановиться. Вот одна:

К У К Л Ы

Из папье-маше, из пакли,

Из картона, из – мечты, –

Куклы спят после спектакля

В колыбели темноты.

Мы на кукл похожи или

Всё у них как у людей?

«Рогоносец», «простофиля»,

«Недотёпа» и «злодей».

 Припев:

Придуманные чувства,

Просчитанный сюжет.

Да здравствует искусство,

В котором жизни нет! (2 раза)

Я не раз встречал, не скрою,

В переполненном метро:

И любовников-героев,

И обманутых Пьеро.

А под вечер, сгорбив спину,

После трудового дня,

Тащит сумки Коломбина,

Жизнь постылую кляня.

 Припев:

И тягостно и грустно

От всевозможных бед.

Да здравствует искусство,

В котором жизни нет! (2 раза)

Впрочем, нет причины охать,

Знаю я наверняка,

Всё не так уже и плохо,

Как нам кажется – пока:

Из папье-маше, из пакли,

Из картона, из – мечты –

Куклы спят после спектакля

В колыбели темноты.

Спору нет, написано толково. Ну, а дальше – что? Да ни хрена! Но каким-то образом она на глаза попалась Пугачёвой и …запела песню вся страна.

Вот, что означает сила слова! Мир ещё не видывал такого: Пресняков, Распутина, «На-На», Бабкина, Киркоров, Николаев, Вайкуле, Леонтьев и Варум, вдруг такой любовью воспылали к бедному поэту моему.

Поначалу в это, если честно, верилось с большим трудом – известность, деньги, поклонение, успех! Но, когда с утра, без передышки, только его шлягеры и слышишь, – грех не верить и поверить грех.

От всего, как не поехать крыше. Из семьи ушёл. Завёл интрижку с топ-моделью, чтобы как у всех. Переехал в новую квартиру. За год повидал почти полмира. Властью был обласкан. Вознесён.

Но, смотрите, что это? Тусовка словно дым растаяла и он вновь в своей занюханной «хрущёвке».

Неужели всё, что было – сон!

Да, увы!...

Не получилось сказки в духе довоенных кинолент. А читатель ждал другой развязки. Чтобы непременно – Happy end.

Нет его и быть не может. Впрочем, автор сам ни мало озабочен грустным окончанием. Короче, как его читатель не кори, (ночь уже в разгаре, разве ночью дельное напишешь, нету мочи).

Наш рассказ закончим – многоточьем.

Вот они родные: раз, два, три…

Утро. Сам собой возник –

P.S.

Как-то не солидно, слишком быстро, действо завершилось – ни уму, ни сердцу – я б на выстрел пушечный не позволял ему подходить к столу, к бумаге чистой.

Ешь. Рожай детей. Читай «Му-Му».

В С Ё

Н И  О  Ч Ё М

И некий молодой солдат

в шинели куцей…

Д.Самойлов

За 2,17 бормоту занюхивая мёрзлым луком, мы в карауле, на посту глушили с закадычным другом.

Креплёное! Удар под дых! Горнисты – запрокинем горны! Упрямо движется кадык в прокуренном цилиндре горла. Закусывая удила, и матерясь, порой, некстати, беседа светски потекла о женщинах и о комбате.

 …...………*

Тогда о чём я? Ни о чём… Я был горнистом, трубачём, армейской вольницы образчик. Друг оказался – стукачём! Непревзойдённый барабанщик.

«Губа». Начкар. Одеколон. Ложимся прямо на бетон, так как покрашенные нары не скоро высохнут – хитро: полбанки краски на ведро олифы и – готова кара.

Но перевоспитать слаба «Шерловогорская «губа».

Вот батарею, как невесту обняв, бурят знакомый спит. Бычок по кругу. Пришлый «СПИД» в те времена был неизвестен.

В те времена! В те времена! Была крепка ещё страна. Народ ещё не распустили. Победный издавали клич: и Брежнев Леонид Ильич и Дмитрий Фёдорыч Устинов.

А нынче, что ни день – то митинг! И мы бузили, вы поймите. Кричали в телевизор:

– Митя! О дембеле приказ давай!

Но было как-то всё пристойней в том, доброй памяти застое, не Ельцин в моде был, – застолье, с неповторимым: «Наливай!»

И между прочим был балык, а нынче в магазинах – пусто, звериный вызывает рык морская, ё-моё, капуста.

Прошу прощенья, что слегка сбиваться стал на мелкотемье, но я с народом, а не с теми, кто с ним валяет дурака.

Но ничего – наступит время всевидящего У П К !**

Итак! Прошло немало лет с тех пор, когда наивный «дед», был предан закадычным другом. Гражданка. Первая любовь. Нехитрый коммунальный кров. Победа над Литинститутом. Я взял его измором. Тот не выдержал осады. Спёкся. Не зря я занимался боксом – «художественный перевод» напоминает апперкот.

Три года в нём уже учась, прогуливаюсь всякий раз по знаменитому бульвару. Да! Кто здесь только не ходил! Гуляя, как-то обратил своё внимание на пару. В его руке её рука. Два ангела. Два голубка. Они смеялись, словно дети. Не часто в наш кошмарный век ополоумевших калек такое доведётся встретить. И если это даже сон, пусть пробуждения не будет. Я, разуверившийся в людях сегодня, к счастью, посрамлён.

Но, боже правый, это – он, любимый ученик Иудин – армейский закадычный друг!

В его глазах стоял испуг и подлый дух его томился.

Я – смалодушничал, а вдруг он к лучшему переменился. Но радости пришёл каюк и с горя я в тот день напился.

…..

Читатель мой, мой судия, не скрою, удивлён и я объёмом своего рассказа, но не беда – редактор строг, он выбросит полсотни строк, я вижу, как бедняга взмок, дрожа в предчувствии экстаза.

Я, малых форм большой любитель, ленивый профессионал, сам от себя подобной прыти клянусь тебе, не ожидал.

И, видит бог, моя вина достойна самой крепкой порки! А всё – красавица жена. Бриллинты. «Мерс». Манто из норки.

Но я люблю её, увы, и не сносить мне головы.

1991

*Я опускаю сей базар, поскольку не в моей натуре изысканый язык казарм и барышень литературных.

**У П К – уголовно-процессуальный кодекс

С А М О В О Л К А

С.Тарасову

Ветер бъёт, и звенят стремена.

Ар.Тарковский

Портянки. Ротный. Вши. Устав. За полтора с довеском года, от бреда этого устав, ещё желаннее свобода. Быстрей бы кончился дурдом! Весна. По стойке «смирно» замер дежурный по апрелю. Бром не в силах удержать в казарме после отбоя. Три рубля в заначке, хватит на «чекушку». И – оторвутся дембеля. Ужо! На полную катушку.

Наклюкавшись, в каптёрке спит, блюдя порядок, старший прапор – шинель под голову – от храпа стекло в сортире дребезжит.

Пятнадцать километров до станции, где в неказистой хибаре, крыша – решето и грязь ужасная, зато для нас припасена канистра отменной браги.

Две сестры близняшки лет по восемнадцать, согласно правилам игры должны сначала поломаться, чтобы потом – Увы! и Ах! – устроить образцовый трах – всенощную.

Поздравь танкиста с почётным званием хориста!

Когда позолотит заря макушки забайкальских сопок, мы, всё на свете матеря, в казарму полетим галопом. Где через полчаса подъём и ротный, уставная сука, нас упечёт в казенный дом без малого на десять суток.

Но за решётчатым окном мы ни о чём не сожалели. И сам дежурный по апрелю поддачу приносил тайком.

ПОРТРЕТ С НАТУРЫ

Город-герой Москва,

будем в восьмом кругу.

Я – за свои слова,

Ты – за свою деньгу.

Д.Новиков

Арон Махмудович Иванов! Не правда ли, какой скандал! Такое имя видно спъяну ему отец покойный дал. Как ни страдал он, как ни бился, со временем привык – смирился. Стал в этом даже находить не мало выгоды – ещё бы ! – в антисемитах не ходить и не прослыть за русофоба.

(И только Кожинов Вадим не может согласиться с ним).

Но прежде, чем записки эти продолжу, следует сперва хотя бы для себя отметить, что место действия – Москва! Конец ХХ-го столетья.

"Скажи мне, кто твой друг и я скажу, кто ты". Его друзья, приятели его, подруги из литераторов – да! да!, и он, случалось, иногда марал бумагу на досуге.

Вот Гуголев – любимец муз! Вот знатоки пивных московских – Богатова и Алешковский! Что в просторечьи – "малый юс", (на Блока так похож, ей-ей, и тем сильнее, чем пъяней). Да что там Блок! Грузинский князь, чревоугодник, ловелас, был вхож в компанию по праву. Блестящий европейский ум! Он был отчасти Мониава и очень часто Розенблюм.

Герой наш, балуясь с тоски, ночное воспевал такси, пил "горькую", как все – для понта. Приобретя с годами вес, провинциальных поэтесс сражал цитатой из Бальмонта. Любил с друзьями, наш пострел, наведываться в ЦДЛ, подпитываясь там – духовно. Какие лица! Высший свет! Две-три бутылки. Винегрет. И он уже со всеми – ровня.

Приятно ощущать, что ты среди всемирной нищеты вкушаешь истинной культуры. Но…годы пролетели и другие наступили дни, а он и не заметил сдуру, что 35 ему уже и райские завяли кущи. Не только думать о душе – о хлебе (даждь нам днесь!) насущном.

Так получилось, ну дела, пока он говорил красиво, ему супруга родила сначала дочь, а вскоре сына. Столь наожиданно, что он был этим крайне удивлён. Когда? Откуда? Мать честная! Но делать нечего – пиит покорно погрузился в быт, ни сна, ни отдыха не зная. Как заработать чёртов хлеб? Пустился в бизнес, ни бельмесса не смысля в нём: из Поднебесной в Москву наладил ширпотреб.

Недели не прошло, как сел с разамаху в лужу, так уж вышло, – не позаботившись о крыше, залез в долги и прогорел.

С душой возвышенной и пылкой в торговлю уходить ни след. Когда коммерческой нет жилки и хватки надлежащей нет!!!

Оправившись от всех напастей с трудом, благодаря жене, решил искать покой и счастье в другой, неведомой стране.

Но – где? Степенно, неспеша, он думать стал, горя идеей, куда податься – в США или туда, где иудеи?

Конечно – первое! В том нет сомнения и весь ответ. Встав рано утром, на приём в американское посольство он записался. Только в нём его послали… Вот так скотство!

– Козлы! Педрилы! Ничего-о-о! Да! Я – Иванов! Что с того? Конечно! Чистокровный русский! А, вам Бронштейна подавай!

Два дня не прекращался хай. Ещё жену на них науськал.

Но время шло. Обида, гнев растаяли – всё трали-вали. Позором тем перболев, решил: "Израиль – так Израиль!"

Фантастика – для них "Арон" звучало будто бы пароль.

Три месяца ушло на сборы под пересуды, разговоры, продав библиотеку – он отчалил, чтоб услышать вскоре: – Аэропорт "Бен-Гурион".

Что было дальше? Одному известно Богу, краем уха я слышал: не легко ему пришлось вначале – невезуха его преследовала. Но всё чаще обращаясь к небу, Арону было суждено стать самым знаменитым ребе.

Не знаю – вымысел ли, нет, я это утверждать не стану. Вчера блистательный сонет прочёл в одной из литгазет за подписью А.М.Иванов.