Опубликовано в литературном журнале «Черный квадрат» (№2, 2004).  www.blackquadrat.com

Родился в 1954 году в Даугавпилсе.

Жил в Ленинграде.

Закончил ЛГПИ им. Герцена (дефектология, русский язык и литература).

Участник сборника "Круг" (Ленинград, 1985).

В 1988-90 г.г. заведовал отделом поэзии журнала "ВЕК" ("Вестник еврейской культуры"). Репатриировался в 1990 году.

Автор поэтических книг

Реклама

"Стихотворения 1970-1977" (2002), "Omnia" (1993), "Новый век" (2002) , а также сборника переводов "Из еврейской поэзии ХХ века" (2001).

ОДИН ИЗ ДВЕНАДЦАТИ

опыт прямого усмотрения

* * *

Неблагополучие темы Иуды Искариота вызывает потребность переосмыслить,[1] теологически, психологически и т.п. стыковать не стыкующиеся концы.[2]

Опыт снятия противоречий, так сказать, адаптации в здравомыслии (пусть убедительный в отвлеченном контексте) идеологически обречен, если самый предмет усмотрения непосредственно не опознан, то есть, не различен с интерпретирующей традицией.

Идеология выражает не нравственное, а первичное (основание нравственной очевидности). Выявляет в мифологеме достоверность мифо-метафоры.

Псевдо идеологии (идеологические поверья) узнаются просто – по факту завязки на нравственных актуалиях. Суть библейских мифологем они сводят к нравственным парадигмам, сотворяя, можно сказать, мифо-шлаки (продукт актуальных стереотипов).

Мифо-метафоры (сфера идеологии) совпадают с личностным здравомыслием, выражают буквальный смысл и отменяются (за ненадобностью) его пониманием. Мифо-шлаки (предмет поверий) насилуют жизненную буквальность, усугубляя разумный хаос добавлением псевдо проблем, антиномий и трансценденций. Снятие таковых (расчищение разумного пространства) – дело прямого прочтения библейских мифологем, новозаветных, в частности, как среды раскрытия еврейского откровения.

Прочтение четырех евангелий в части, касающейся Иуды Искариота, наводит на мысль, что “предательства” как такового не было. Не было потому, что в трех синоптических текстах: от Матфея и Марка (и не столь отчетливо - у Луки) речь идет об ином по содержанию действии – первосвященствовании в ритуале жертвенного “закалания”.

Первые два евангелия, наиболее ранние и близкие по времени их создания, опираются, как известно, на общий источник. Евангелие от Матфея, имея принципиальное и во многом почти дословное совпадение с Марком (вторым евангелием), более полно и сведено к некоему логически-связному целому. Эти евангелия, относящиеся ко времени иудеохристианства, когда откровение еще оставалось достоянием еврейского мира, трактуют идею жертвенного “закалания” Иисуса в значении священного ритуала, понятного иудею как с точки зрения “механизма” искупительной жертвы, так и роли первосвященствующего. Нравственная оценка поступка Искариота отсутствует там потому, что совершаемое Иудой не представляется как “поступок”, но – в достоинстве ритуального действия.

В 26 главе евангелия от Матфея говорится:“Иисус (...) сказал ученикам Своим: вы знаете, что через два дня будет Пасха, и Сын Человеческий предан будет на распятие” (Мф 26:1-2/). Можно предположить, что утверждение Иисуса имело кощунственный для одних (провозглашение себя пасхальным агнцем) и мессианский для других (“...пришел час прославиться Сыну Человеческому” (Иоан.12:23)) смысл, за которым с обеих сторон должны были последовать соответствующие действия. Решение первых Матфей представляет в прямой связи со словами Иисуса, ибо дальше следует: “Тогда собрались первосвященники и книжники и старейшины народа во двор первосвященника, по имени Каиафы, и положили в совете взять Иисуса хитростью и убить; но говорили: только не в праздник, чтобы не сделалось возмущение в народе” (Мф 26:3-5).

На то, что события в приведенных выше стихах вытекают одно из другого, указывает слово “тогда”, а также само решение врагов Иисуса: покарать за кощунство смертью. Но только не в праздник, дабы в Нем не признать пасхальную жертву и избежать возможное по этой причине “возмущение в народе”.

С другой стороны реакцией на сказанное Христом было и то, что “Приступила к Нему женщина с алавастровым сосудом мира драгоценного и возливала Ему возлежащему на голову” (Мф 26:7). “Возливши миро сие на Тело Мое, она приготовила Меня к погребению; истинно говорю вам: где ни будет проповедано Евангелие сие в целом мире, сказано будет в память ее и о том, что она сделала” (Мф 26:12-13) - поясняет Иисус возмущенным ее расточительностью ученикам. Для Иуды эти слова подтверждают, во-первых, ранее сказанное Иисусом: “предан будет на распятие”, во-вторых – что приблизилось время принесения жертвы, в-третьих – значимость соучастия в ее предстоящем осуществлении. То, другое и третье является для Иуды толчком к соответствующему действию, что видно, опять же, из связки “тогда” в следующем затем сообщении: “Тогда один из двенадцати, называемый Иуда Искариот, пошел к первосвященникам и сказал: что вы дадите мне, и я вам предам Его? Они предложили ему тридцать сребренников; и с того времени он искал удобного случая предать Его” (Мф 26:14-16).

Прежде всего, как понимать “и я вам предам Его”? Вероятно в том же значении, в каком Иисус говорит: “предан будет на распятие”, то есть, передан, отдан. Со стороны Иуды речь идет о передаче в руки. У Матфея (также – у Марка) на всем протяжении повествования слов “предатель”, “предательство” нет – формы с морально-оценочным содержанием. Шире – в обоих евангелиях Иуда не наделен отрицательными чертами. “Что вы дадите мне?” – спрашивает Искариот, и предложи ему первосвященники сорок, шестьсот, тысячу сребреников, Иуда, можно предположить, повернулся бы и ушел, оставив дело без продолжения. Ибо он знал (нормативная образованность) соответствующее пророчество: “(...) дайте Мне плату Мою (...) и они отвесят в уплату Мне тридцать сребренников (...) высокая цена, в какую они оценили Меня!” (Зах.11:12-13), и вопрос был последней ”объективной” проверкой, подтверждающей (или – нет) мессианство Христа – значимость и неизбежность жертвы. Ниже Матфей ссылается на пророка (должно быть, ошибочно – Иеремию), перефразируя Захарию: “и взяли тридцать сребренников, цену Оцененного, Которого оценили сыны Израиля...”(Мф 27:9). Наличие этой ссылки в евангелии от Матфея важно для понимания логики действий Иуды, видимо, ясной вполне для самого повествующего. Спрашивается, почему образованные в пророках и желающие убить Иисуса “только не в праздник” первосвященники предложили именно эту цену? Последние, думается, не заблуждались в понимании истинного мотива, приведшего к ним “одного из двенадцати”. Стой перед ними тот, кто явился продать Учителя, они могли бы назвать меньшую или большую сумму. Но поскольку Иуда пришел, чтобы “предать” (передать) “пасхального агнца на закалание”, любая другая цифра означала бы попросту – не взять Иисуса. В этом лукавом и вынужденном для них подтверждении мессианства, должно быть, и состоит решение первосвященников, книжников и старейшин “взять Иисуса хитростью”. Та и другая стороны с необходимостью и осознанно оказываются в колее исполняющегося пророчества. Иуда получает ответ, исключающий всякое сомнение “тридцать сребренников” – “и с того времени он искал удобного случая предать Его”.

Спросим теперь – удобного для кого? Надо думать, не для Иуды или первосвященников. Речь идет об удобном, соответствующем для жертвы моменте, приходящемся на “день опресноков, в который надлежало закалать пасхального агнца” (Лк 22:7). “Когда же настал вечер, Он возлег с двенадцатью учениками; и когда они ели, сказал: истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня. Они весьма опечалились и начали говорить Ему, каждый из них: не я ли, Господи?” (Мф 26:20-22). Тем самым Иисус объявляет, во-первых, что время “предать Его” наступило, и, во-вторых, кому предстоит это сделать. Именно к первому смыслу, заключенному в сказанном Иисусом, по-видимому, и относится сообщение: “Они весьма опечалились”, ибо есть основания полагать, что второе значение фразы “один из вас” и реакция на него апостолов выражает нечто другое, нежели уличение, моральные выяснения и стремление предотвратить. Напротив, происходящее столь радикально не соответствует пафосу нравственных стереотипов, что рискует, пожалуй, в ракурсе этического благочестия быть воспринятым как кощунственное. В том-то и дело, что таинство Бого-Жертвы,[3] порождая мерки нравственного прочтения, к ним не сводимо. Идея Божественного искупления и “механизм” его совершения, не решая и не выражая проблем этического порядка, опираются на иную логику, каковая предмет идеологического осмысления.

В ответ на “один из вас” каждый спрашивает не о том – “меня ли подозреваешь?”, но как раз обратное – “меня ли удостоишь?”. “Статус” избранного предать “агнца на закалание”, соучаствовать в исполнении жертвы понимается здесь как наивысший, сакраментально значимый, первосвященнический в их среде. На подобное понимание наводит последующее развитие происходящего по Матфею и прямое об этом сообщение у Луки: “И они начали спрашивать друг друга, кто бы из них был, который это сделает. Был же и спор между ними, кто из них должен почитаться большим” (Лк 22:23-24). Ответ Иисуса ученикам: “опустивший со Мною руку в блюдо, этот предаст Меня...” (Мф 26:23) читается не буквально. Иисус подтверждает, что предающий – один из разделивших с Ним трапезу (выражение по типу “преломивший со мною хлеб”), но также, думается, указывает на меру отчаяния и боли, сопряженных с осуществлением жертвы. “Опустивший со Мною руку в блюдо” (в переносном смысле: кто вкусит то же, что – Он) – то есть, кому под силу соучаствовать в предстоящем Ему страдании. “Впрочем Сын Человеческий идет, как писано о Нем; но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться” (Мф 26:24). Сказанным здесь Иисус в дополнение к предыдущему, по всей видимости, предупреждает, что “опустивший с Ним руку в блюдо” будет в отличие от Него лишен в страдании той поддержки, каковая дана Иисусу сознанием неизбежности и мессианской значимости. Иисус “идет, как написано о Нем”, и другой не может быть Им, а только – Он. Но Его предающий – соучастник по выбору, вместо него возможен и иной человек. Жертва Сына по Воле Отца, с Кем Он един, то есть, Воля Отца – Воля Иисуса. В этом смысле Христос не “выбирает”, но поступает в согласии с необходимостью (по человечеству Иисус “находится в борении”, “скорбит”, “ужасается и тоскует” и даже просит: ”Если возможно, да минует Меня чаша сия”). Иуда же “смотрит сам” (так ему ответили после первосвященники), как поступить, соответственно, выбор его свободен – быть таким или другим. Посему удел соучастника, “которым Сын Человеческий предается” будет столь нестерпим, и столь велико раскаяние, что “лучше было бы этому человеку не родиться”. “При сем и Иуда, предающий Его, сказал: не я ли, Равви?” (Мат.26:25). То, что написано “и Иуда, предающий Его”, думается, подразумевает прежде уже сложившееся решение апостола соучаствовать в совершении жертвы и предпочтение в пользу Иуды со стороны Иисуса. Иуда спрашивает: “не я ли, Равви?” в прямой связи со страшным предупреждением и после прочих учеников. Этим, во-первых, он подтверждает свой выбор по действию и, во-вторых, готовность быть тем, “которым Сын Человеческий предается”, то есть, согласие претерпеть все последствия, а не оставить это другому. Лишь тогда Иисус объявляет, кто “это сделает”, отвечая Иуде: “ты сказал”.

“И когда они ели, Иисус взял хлеб и благословив преломил и, раздавая ученикам, сказал: примите, ядите: сие есть Тело Мое. И взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: “пейте из нее все”; Ибо сие есть Кровь Моя нового завета, за многих изливаемая во оставление грехов” (Мф 26:26-28). В продолжение трапезы Иисус причащает Своей жертве учеников в том числе Иуду, наравне с остальными находящегося за пасхальным столом. Уход Иуды не описывается Матфеем как просто, должно быть, не требующий заострения, поскольку в объявленном “статусе” предающего Иуда проводит со всеми остаток вечери и в столь же для всех понятный “подходящий” момент направляется к первосвященникам. Скорее всего, он отделяется, когда остальные “воспевши пошли на гору Елионскую” (Мф 26:30).

По-видимому, в связи со стремлением каждого к “статусу” роли Искариота и, поясняя выбор в пользу последнего, Иисус (у Матфея и Марка) по пути “на гору Елионскую”, а у Луки непосредственно отвечая на спор учеников “кто из них должен почитаться большим”, говорит им: ”(...) все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь, ибо написано: “поражу пастыря, и рассеются овцы стада” (Мф 26:31). В том же контексте возникает предсказание об отречении Петра, “еще с большим усилием” (Мк 14:31) уверяющего Иисуса (“подобное говорили и все ученики”), что “хотя бы надлежало мне и умереть с Тобою, не отрекусь от Тебя” (Мф 26:35). “Некогда обратившись, утверди братьев твоих” (Лк 22:32) – объясняет Иисус Петру значение не состоявшегося пока, но лишь будущего его обращения. Намерением показать непосильность еще для Петра, Иакова и Иоанна (у Луки – для всех учеников) быть соучастником в совершении жертвы обусловлена, очевидно, и тема упорно (а именно – трижды) засыпающих (“дух бодр, плоть же немощна”) апостолов, несмотря на просьбу: “побудьте здесь и бодрствуйте со Мною” (Мф 26:38,41) “скорбящего смертельно” Иисуса. В параллель предъявленной ученикам их зависимости от “немощной плоти”, вялости воли и духовной незрелости читается косвенное подтверждение готовности Искариота к страшной участи “первосвященствовать” в этом превозмогающем нравственные дилеммы ритуале “заклания”. Во время Гефсиманских борений Христа бодрствует лишь Иуда, пока остальные апостолы не могут разлепить “отяжелевших глаз”. “Тогда приходит к ученикам Своим и говорит им: вы все еще спите и почиваете? вот, приблизился час, и Сын Человеческий предается в руки грешников” (Мф 26:45).

Предается (передается), то есть, в том же значении, что и прежнее: “Сын Человеческий предан будет на распятие”. В этом же смысле определяя совершаемое Иудой, Иисус призывает “все еще спящих” учеников: “Встаньте, пойдем: вот, приблизился предающий Меня” (Мф 26:46). В этих словах важен не только в нравственном плане не оценочный смысл, но и то, на чем акцентирован пафос происходящего. Совершение жертвы предполагает выделенность двоих: собственно жертвы, устанавливаемой в достоинстве жертвы, и того, кто по праву ее исполняет. В том, как Иисус оповещает учеников, утверждаются эти двое, по отношению к остальным единственные, кто значимы в разворачивающемся священнодействии – “Предающийся в руки” и “предающий Его”. Себя в качестве жертвы Иисус удостоверяет, именуясь “Сын Человеческий”, Иуду же в “сане” первосвященствующего – значимостью его появления, только – его, а не “множества народа с мечами и кольями”. Для Иисуса их нет. “Встаньте, пойдем: вот, приблизился предающий Меня”. В исполнении ритуала не существенно участие прочих. “И когда еще говорил Он, вот, Иуда, один из двенадцати, пришел, и с ним множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и старейшин народных” (Мф 26:47). Здесь Иуда, в информативной части повествования, назван по имени, но с началом предписанных ролью действий вновь выступает в своем мистериальном “чине”. “Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его” (Мф 26:48).

Исполнение ритуала, необходимо связанное с Иудой как “предающим Его”, сосредоточено в поцелуе. По-видимому, поцелуй, а не иное действие – содержательно адекватный знак и достоверен как основание взять Иисуса. “Кого я поцелую, Тот и есть”, – следует понимать, Кому засвидетельствует свою причастность, Того исповедует Мессией, “Тот и есть” искупительная жертва и, следовательно – “возьмите Его”. “И тотчас подошед к Иисусу, сказал: радуйся, Равви! И поцеловал Его” (Мф 26:49). Слова, предваряющие поцелуй (традиционное приветствие), могут читаться (если предположить в них значимость) в двух смысловых направлениях.

Первое – переживание драматичной по-человечески ситуации: радуйся, я сделал то, что Ты мне доверил!.. Также – радуйся, свершилось! И главное, “радуйся, Равви!” – эллиптически свернутое (Иуде отпущены считанные секунды) цитирование пророка Исаии, то есть, исповедание Учителя Мессией, о Котором “сбываются Писания”, и искупительной жертвой: “На подвиг души Своей Он будет смотреть с довольством; (...) оправдает многих, и грехи их на Себе понесет” (Ис53:11). Тем самым Иуда заверяет Учителя в понимании происходящего – “бодрствует” с Ним.

Второе значение слов Иуды связано с ритуальным действием, предшествующим совершению жертвы. “Радуйся, Равви!” – подразумевает, по-видимому, точно так же свернутый эллиптически молитвенный чин, заключающий благословение, благодарение и посвящение. При этом же, обращаясь к Равви, Иуда в Его лице обращается и к Тому, Чья воля здесь исполняется. “И поцеловал Его”, именно целованием совершая и завершая то, что предписывает Иуде по-человечески непосильная ритуальная роль – предать (передать) Сына Человеческого (по разумению – Бога) “в руки грешников”. В отношении к Иисусу поцелуй Иуды – действие значимое и предельное. Это открытое исповедование Иисуса Мессией. Поцелуем Иуда свидетельствует перед всеми – он с Учителем (что существенно, если вспомнить: “Тогда все ученики, оставивши Его, бежали” (Мф 26:56) и – Петра, божащегося, “что не знает Сего Человека” (Мф 26:74).

“Иисус же сказал ему: друг, для чего ты пришел?” (Мф 26:50). Словом “друг” определяется позитивность контекста, связанного с Иудой, в изложении по Матфею. Вместе с тем, обращение “друг” в значении происходящего заключает, должно быть, оценку и понимание всего, что потребовал от Иуды его поступок. Одновременно такое именование в сочетании с последующими словами ”друг, для чего ты пришел?” – выражает личное отношение, боль за Иуду, поскольку он это сделал (мог не сделать) и потому, что сделал именно он (ему претерпеть). Думается, в словах Иисуса: “для чего ты пришел?” есть еще один смысл, читающийся в параллель сказанному Христом на пасхальной вечере: ”лучше было бы этому человеку не родиться”. “Для чего ты пришел?”, то есть – для чего ты родился? Предупреждение о последствиях выбора и страдание за того, кто выбор осуществил. Безлично-приподнятое по тону – “горе тому человеку”, абстрактному, человеку вообще, сменяется личным, пронзительным и простым: “друг, для чего ты пришел?”

Дальше, в 27 главе (только в евангелии по Матфею), завершается повествование о судьбе Иуды. “Когда же настало утро, все первосвященники и старейшины народа имели совещание об Иисусе, чтобы предать Его смерти(...) Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осужден, и раскаявшись, возвратил тридцать сребренников первосвященникам и старейшинам, говоря: согрешил я, предав Кровь невинную” (Мф 27:1,3-4). Исходя из факта знания Искариотом пророчества о тридцати сребрениках, того, что пришел накануне Пасхи не за некой суммой к первосвященникам, но – за числом, подтверждающим мессианство, сказанное о деньгах пророком Захарией (чтобы “сбылись Писания”) надлежало выполнить до конца: “дайте Мне плату Мою (...) и они отвесят в уплату Мне тридцать сребренников. И сказал мне Господь: брось их в церковное хранилище, – высокая цена, в какую они оценили Меня! И взял я тридцать сребренников и бросил их в дом Господень для горшечника” (Зах.11:12-13) Заметим в скобках, “горшечник” иносказательно – Бог. Другими словами, Иуда изначально брал сребреники с одной лишь целью – возвратить их первосвященникам, “бросив сребренники в храме” (Мф 27:5). В продолжение сказанное об Иуде – “раскаявшись” – имеет отдельное содержание – последствие сделанного выбора. Можно прочесть: “Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осужден, и раскаявшись”, завершил предписанное пророчеством, “говоря: согрешил я, предав Кровь невинную.” Раскаяние Иуды связано с той, второй стороной исполнившихся “Писаний” – преданием на осуждение “ Крови невинной ”.

На Иуду обрушился ужас терзаний, сосредоточенных на “согрешении” против “Крови невинной ”, человеческой жизни. В этих страданиях он, человек (вспомнить – “но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается” и “друг, для чего ты пришел?”), не имеет поддержки как поступивший, выбравший “сам”, по своему разумению.

“Они же сказали ему: что нам с того? смотри сам” (Мф 27:4). Понимая смысл возвращения сребреников и причину раскаяния Иуды, первосвященники от себя отводят их задевающие слова. То, что грех для Иуды, на них не распространимо, поскольку исходят первосвященники как раз из вины Иисуса, из законного права выносить приговор и безусловности: преступление – смерть. А полагающему Иисуса Мессией, как поступить со своим грехом – “смотреть самому”. “И бросив сребренники в храме, он вышел, пошел и удавился” (Мф 27:5). Самоубийство Иуды Искариота не прочитывается однозначно, есть ли оно акт отчаяния или предельное выражение приверженности Учителю – то и другое одинаково правдоподобно.

Евангелие от Марка в части, касающейся Иуды, достаточно близко, местами почти дословно, совпадает с повествованием от Матфея. Нет и у Марка пафоса обвинения. Об Иуде, так же как и Матфей, Марк говорит – “предал”, “предать”, “предающий” и, как правило, с распространением (“предать Его им”), но ни разу – “предатель” или “предательство”. Вместе с тем какие-то смысловые сцепления явно утрачиваются в подаче событий, а то – и сами связующие события, как, например, утверждение Иисуса о том, что в Пасху Он “предан будет на распятие”. Соответственно, сообщение о решении первосвященников взять и убить Иисуса без предыдущего воспринимается чисто информативно. В приходе Иуды к первосвященникам нет диалога, нет вопроса Иуды. Упоминаются сребреники, но не конкретная сумма. “И пошел Иуда Искариот, один из двенадцати, к первосвященникам, чтобы предать Его им. Они же услышавши обрадовались и обещали дать ему сребренники” ( Мк 14:10-11). Поцелую Иуды предшествуют лишь слова: “Равви! Равви!” Ответ же Иисуса опущен. Эпизода раскаяния, возвращения денег и смерти Иуды у Марка нет (так же как в двух остальных евангелиях).

В контексте предложенного прочтения драматизм ситуации Искариота заключается в том, что соучастие в искуплении ставит его перед выбором, не поддержанным личным предназначением и безусловной необходимостью. Мифологема, лежащая в основе евангелий от Матфея и Марка, внеположна пафосу противоборства благого со злым или же чистого с порочным, но выражает сущностный “механизм” жертвенного искупления внутри самого же Бого-Личного бытия. Иисус у Матфея и Марка не противостоит внеположному злу, но является Сам “ареной” борения между Волей по Человечеству и Волей по Божеству. В том же смысле, в каком “запас прочности” искупления полагает Иисуса “плотником” (нижайшим по человечеству), “запас прочности” перво-греха выражается в наивысшем статусе Иуды Искариота как апостола, призванного Христом, и первосвященствующего в ритуале жертвы.

Другими словами, его продвинутость не дает преимуществ в преодолении проклятости грехом перед ничтожнейшим и слабейшим, например, рыбаком Симоном-Петром, тугоумно-сонливым резонером, постыдно отрекшимся от Иисуса. (Лишь “после”, ценой искупительной смерти Христа, Петр “обратится и укрепит братьев своих”). То есть, фактом апостольской избранности Иуды и его служением утверждается недостаточность для спасения личной праведности.

Мифологема, основа этих евангелий, бесконфликтна в части Иисус-Иуда, отношения видятся как согласные, но различенные по последствиям. Иисус, “как написано о Нем”, осуществляет страданием и смертью искупительную Бого-Жертву, тогда как Иуда своим служением обречен на муки проклятости грехом.

Можно предположить, что евангелия от Матфея и Марка, прочтенные в стереотипе нравственной парадигмы, сохраняют закапсулированным содержательный потенциал, пока эволюция осмысления его не востребует как актуальный.

В основе евангелия от Иоанна (позднейшего из четырех) принципиально иная схема, как в отношении “статуса” человека, так и в самой направленности Божественного борения для искупления человечества. По Иоанну предательства так же не было, оно осталось неосуществленным – на распятие Иисус передает Себя Сам.

Акт предательства в этом евангелии невозможен (и не происходит), поскольку носитель намерения “предать”, носитель любого порочного замысла как выражающий волю “диавола” должен быть посрамлен. Он бессилен как таковой при каких бы то ни было обстоятельствах и каким бы то ни было предумышленным действием противостоять Божественному началу и Его Творению. Носитель порочной воли есть враг людей, от которых отпал, предоставив злу пустоту своего “неверия”, и мешает тем самым спасению человеков.

Пафос искупительной жертвы связан в первую очередь с необходимостью посрамить злонамеренного врага – “диавола” (“сатану”) и его человеческое вместилище. В соответствии с этим, Божественная мистерия разворачивается под знаком вызова силам зла и победительной “битвы”. Через это спасаема не присвоенная “диаволом” “чистая” часть человеческого рода, ибо люди “чисты, но не все” (Ин 13:10-11).

Акцентированность мессианской победы над “диаволом” (“сатаной”) проявляется в содержании жертвенно-искупительного борения Иисуса. Это не есть (как у Матфея и Марка) внутреннее столкновение Воли по Человечеству с Волей по Божеству, но победительное “сражение” Божественной силы с силой “антагониста”.

В контексте этой мифологемы логика выбора в число двенадцати того, кто “хотел предать Его” выражает мессианскую установку на встречу с силами зла для их последующего посрамления. Иуда призван в апостолы в статусе “суть неверующего”, чью духовную пустоту (не наполнен верой) заселяет “диавол”. Как сосуд последнего Иуда необходим для начала осуществления мессианского предназначения. В эту схему, естественно, не вписывается “поцелуй” (потому и отсутствует у Иоанна) как невозможное проявление по отношению к Богу-Благу-Добру со стороны “диавола” и его носителя. В той же мере со стороны Иисуса недопустим ни сам этот знак, ни факт исполнения порочного замысла. Именно в этой схеме, можно предположить, коренится стереотип Иуды Искариота как парадигмы отступничества, “гибельности” и нечистоты заодно с предпосылкой идеи “сортности” человека.

Об Иуде евангелие от Иоанна рассказывает фантастично, обличительно-резко и однозначно. “Но есть из вас некоторые неверующие. Ибо Иисус от начала знал, кто суть неверующие, и кто предаст Его. (...) Иисус отвечал им: не двенадцать ли вас избрал Я? но один из вас диавол. Это говорил Он об Иуде Симонове Искариоте, ибо сей хотел предать Его” (Ин 6:64,70-71). Эпизод помазания Иисуса драгоценным миром сохранен в евангелии, но акценты в нем ощутимо изменены. Удельный смысл – не суть объявленного Иисусом (Его погребение), но обличение сути Иуды. “Мария же, взявши фунт нардового чистого драгоценного мира, помазала ноги Иисуса (...) и дом наполнился благоуханием от мира. Тогда один из учеников Его, Иуда Симонов Искариот, который хотел предать Его, сказал: для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим? Сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих, но потому, что был вор: он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали. Иисус же сказал: оставьте ее; она сберегла это на день погребения Моего” (Ин 12:3-7). “Вор”, который “имел при себе денежный ящик” (и уже готовое намерение предать), безразличный к нищим циник и лгун – почва, на коей как следствие алчности, лживости и цинизма произрастает моральное зло. Или напротив – из морального зла (намерения предать Иисуса) произрастают перечисленные пороки. Ряд уничтожительных характеристик как причина или же результат нравственного падения.

И еще одна специфическая деталь, невозможная у Матфея и Марка: “и дом наполнился благоуханием от мира”. Для Иоанна “благоухание мира” и реакция на него Иуды – сообщение принципиальное. Иуда, который “хотел предать” (“изначально”, поелику он – “диавол”), хочет “продать это миро”. Иисус – Бог-Благо-Добро. Благоухание мира – прекрасное. Здесь просматривается схема. Ее можно выразить разным образом соответственно ярусу прочтения. Отпадение, скажем, от Бога-Блага-Добра, (“Иисус от начала знал, кто суть неверующие, и кто предаст Его”) ведет к неприятию также Его Творения (то есть, прекрасного), отторжению от него, его осквернению. Или – в противоположнось Богу, вочеловечевшемуся в безгрешной плоти, “диавол” входит в порочную оболочку. Враждебность “диавола” к Богу соответственно продолжается в неприятии вместилищем зла чистого и прекрасного.

Ясно вполне, почему у Матфея и Марка (у Луки эпизод отсутствует) на “такую трату” “вознегодовали” (у Матфея) “ученики” и “некоторые” (у Марка), потому что несущественно – кто. Всё окружение. Негодование там – всего лишь непонимание, каковое рассеивается пояснением. По Иоанну желание “продать это миро” – проявление моральной порочности и ее (порочности) обличение. Соответственно, вместо “учеников” у него – Иуда.

Поскольку же речь о двояком действии: “диавола” против Бога и порочности против чистого и прекрасного, значения этих действий отчетливо различаются – предать (преступить) и продать (осквернить). Первое относимо к “диаволу”, второе – к его носителю.

Нет по той же причине в евангелии от Иоанна прихода к первосвященникам, получения мзды, вообще намека на “продажу” Иисуса. Намерение Иуды как воли “диавола” – предать: преступить, разрушить и уничтожить. Этим и объяснима исключительность у Иоанна формы “предаст”, “предать”, “предателя Своего” и “предатель Его” (в смысле предательства). Намерение “продать” (неуспешное столь же, как после “диаволово” уничтожить, то есть, осуществленное лишь в порочном помысле) приписано низменной оболочке. Но в “продаже” “благоуханного мира” присутствует след исполнения слов Захарии, пророчества о тридцати сребрениках. Триста динариев – триста медных монет приблизительно соответствуют тридцати “дорогим” (двойного веса) серебряным сиклям (шекелям) – а именно, сребреникам. Тем, что Иудой назван медный эквивалент, Иоанн демонстрирует его лживость и хитрость. “Вор” для правдоподобности обмана переводит в мелочь серебряные монеты, слишком крупные по достоинству, чтобы давать их нищим. На этом заканчивается инициатива “диаволовой” оболочки – выявленной и обличенной порочной натуры.

Дальнейшее связано непосредственно с враждебной активностью “диавола”. Для понимания происходящего на пасхальной вечере нужно вернуться к факту призвания Иуды в апостолы. По Матфею и Марку (в логике усмотрения) Иуда Искариот избирается как достойный. Причина включения Искариота в число двенадцати учеников по Иоанну ровно противоположная. “Но есть из вас некоторые неверующие. Ибо Иисус от начала знал, кто суть неверующие, и кто предаст Его.”(Ин 6:64) Задача Спасителя победить “сатану”, попрать, посрамить антагониста Бога, источник морального зла, врага человеков и через это осуществить Свое мессианское предназначение. Он включает в число апостолов “неверующего” Иуду, “изначально” зная, что в порочной пустоте существа тот носит “диавола” (некую, скажем, волевую ступень “сатаны”). “Иисус отвечал им: не двенадцать ли вас избрал Я? но один из вас диавол. Это говорил Он об Иуде Симонове Искариоте, ибо сей хотел предать Его, будучи один из двенадцати” (Ин 6:70-71). Этим Иисус объявляет “диаволу” о намерении вступить в сражение с “сатаной”. “И во время вечери, когда диавол уже вложил в сердце Иуде Симонову Искариоту предать Его” (Ин 13:2)... То есть, пасхальная вечеря – начало схватки. “Диавол” вкладывает в сердце Иуды установку на действие, подготовив порочную пустоту к вхождению главного врага, с которым, собственно, и должно произойти сражение. Иисус готов к его появлению. “Я знаю, которых избрал. Но да сбудется Писание: “ядущий со Мною хлеб поднял на Меня пяту свою” (Ин 13:18). В соответствие роли Иуды как вместилища зла читается ссылка на стих псалма (“… который ел хлеб со мной, поднял на меня пяту” ( Пс 40:10)). “Иисус возмутился духом, и засвидетельствовал и сказал: истинно, истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня. Тогда ученики озирались друг на друга, недоумевая, о ком Он говорит” (Ин 13:21-22). Иисус негодует на присутствие “диавола”, объявляя по сути дела ему о начале единоборства. Реакция учеников соответствует ситуации. Они озираются друг на друга, недоумевая, кто из них враг. “Иисус отвечал: тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам. И, обмакнув кусок, подал Иуде Симонову Искариоту” (Ин 13:26). В этом моменте, несомненно, присутствует след свидетельства об участии Иуды в таинстве жертвы. Но поданный Иуде-“диаволу” “кусок” (Тело и Кровь) – говоря условно, первый удар, нанесенный по силам зла, отразить который “диавол” не может. ”И после сего куска вошел в него сатана” – верховное зло во всей своей мощи. “Тогда Иисус сказал ему: что делаешь, делай скорее” (Ин 13:27). И “сатана” принимает вызов. “Он, приняв кусок, тотчас вышел; а была ночь. Когда он вышел” (Ин 13:30). “Но никто из возлежавших не понял, к чему Он это сказал ему. А как у Иуды был ящик, то некоторые думали, что Иисус говорит ему: “купи, что нам нужно к празднику”, или чтобы дал что-нибудь нищим” (Ин 13:29). В этом “не слышании и не видении” того, что слышно и видно, есть, бесспорно, что-то не связывающееся. Можно предположить – этот сон наяву след свидетельства о физической и умственной спячке, в которую впали ученики в Гефсиманском саду. С той поправкой, что там “глаза у них отяжелели”, когда Иисус “находился в борении” между Собой по Человечеству и Собой по Божеству, здесь же – во время единоборства Иисуса с “врагом человеческого рода”, вошедшим в порочного человека, коего участь предрешена. “(...) тех, которых Ты дал Мне, Я сохранил, и никто из них не погиб, кроме сына погибели, да сбудется Писание” (Ин 17:12). Продолжающееся в ходе вечери непонимание учеников, в частности, Петра, побуждает Иисуса предсказать его отречение. “Симон Петр сказал Ему: Господи! куда Ты идешь? Иисус отвечал ему: куда Я иду, ты не можешь теперь за Мною идти, а после пойдешь за Мною. Петр сказал Ему: Господи! почему я не могу идти за Тобою теперь? я душу мою положу за Тебя. Иисус отвечал ему: душу твою за Меня положишь? истинно, истинно говорю тебе: не пропоет петух, как отречешься от Меня трижды” (Ин 13:36-38). (Вспомнить – в каком контексте этим же предсказанием Иисус отвечает Петру в прочих евангелиях). Далее Гефсиманский сад. “Знал же это место и Иуда, предатель Его, потому что Иисус часто собирался там с учениками Своими” (Ин 18:2). “Сатана” (по определению) не нуждается в провожатом, то есть, в “знании” Иуды, где найти Иисуса. Можно предположить, что внедрение “сатаны” было необходимо, чтобы справиться с “поданным куском”, а затем могучий враг Иисуса оставил Иуду. Также можно предположить, что в замеченном несоответствии – след свидетельства о поступке собственно человека. “Итак Иуда, взяв отряд воинов и служителей от первосвященников и фарисеев, приходит туда с фонарями и светильниками и оружием. Иисус же, зная все, что с ним будет, вышел и сказал им: кого ищите? Ему отвечали: Иисуса Назарея. Иисус говорит им: это Я. Стоял же с ними и Иуда, предатель Его” (Ин 18:3-5). Намерение предать, вложенное “диаволом” в сердце Иуды так и осталось не исполненным. Иисус передает Себя Сам. “И когда сказал им “это Я”, – они отступили назад и пали на землю” (Ин 18:6). Следует понимать – “с ними и Иуда”.

Евангелие от Луки (третье из четырех) в том, что касается сведений об Иуде, имеет, если можно так выразиться, промежуточное значение. С Иоанном его сближает этическая доминанта, “сатана” как враг Иисуса и инспиратор “предательства”, с Матфеем и Марком – общая схема (в частности, не борьба Иисуса со злом, но драма внутреннего борения) и многие эпизоды, читаемые в ключе усматриваемого контекста. Вместе с тем, у Луки утеряны некоторые моменты, существенные в понимании логики происходящего.

“Приближался праздник опресноков, называемый Пасхою; и искали первосвященники и книжники, как бы погубить Его, потому что боялись народа. Вошел же сатана в Иуду, прозванного Искариотом, одного из числа двенадцати, и он пошел и говорил с первосвященниками и начальниками, как Его предать им. Они обрадовались и согласились дать ему денег; и он обещал, и искал удобного времени, чтобы предать Его им не при народе” (Лк 22:1-6). Предсказание Иисуса о смерти в Пасху отсутствует. Намерение первосвященников – просто намерение. Эпизод с драгоценным миром (“приготовила Меня к погребению”) опущен. Причина того, что Иуда “сделался предателем” (Лк 6:16) – “сатана”, вошедший в него и пробудивший коварство и алчность. Вместо сребреников – деньги. Описание же пасхальной вечери соответствует в основном изложенному у Матфея и Марка. Важно имеющееся у Луки свидетельство о присутствии Иуды в течение всей вечери и его участии в таинстве жертвы. ”И взяв хлеб и благодарив, преломил и подал им (...) Также и чашу после вечери”, и только затем – “И вот рука предающего меня со мною за столом” (Лк 22:19-21). О взятии Иисуса сообщается так: “И сказал им: что вы спите? встаньте и молитесь, чтобы не впасть в искушение. Когда Он еще говорил это, появился народ, а впереди его шел один из двенадцати, называемый Иуда, и он подошел к Иисусу, чтобы поцеловать Его. Ибо он такой им дал знак: Кого я поцелую, Тот и есть. Иисус же сказал ему: Иуда! целованием ли предаешь Сына Человеческого?” (Лк 22:46-48). Нет Иисусовых слов, предваривших приход Иуды. Нет Иудиных слов, предваряющих поцелуй. В ответе Иисуса на “целование” – моральный укор.

Различенность евангелий (в том, что не связано с существом откровения), думается, говорит о различии их ментальной основы, определившей схемы мифологем. У Матфея и Марка (частью и у Луки) – опыт достоинства человека как соучастника Бого-Личного бытия. В евангелии от Иоанна мифологема жертвенного искупления строится на иной мировоззренческой почве. Это – греко-латинский языческий мир, полагающий человека приверженцем и игралищем всевозможных и разноярусных, добрых и злых, над- и внутриприродных, над- и внутриобщественных персонифицированных иерархий (богов, полубогов, героев и проч.). Соотнесенность с Богом по личности не входит в состав языческого сознания. Ценность судьбы (значение) человека, ценность народа определяется принадлежностью к той или другой содержательно-силовой персоне.

В варианте евангельской мифологемы эта языческая “подкладка” проявляется у Иоанна (моментами – у Луки) в ролевой поляризации добрых и злых начал и, соответственно, их носителей, а также в пафосе победительного противоборства Христа с “диаволом” (“сатаной”) и посрамления зла.

Личный культ Единого полагает как адекватное лишь умозрительное постижение, не повреждающее визуальной конкретностью онтологическую первичность. Прямо усматривая различия, можно отметить также и то, что укорененная умозрительность иудаистического сознания, чуждого (в том числе пластическим) проявлениям идолопоклонства, выражает себя у Матфея и Марка в непосредственно значимой реалистичности их сообщений. Евангелие от Иоанна опирается на иные изобразительно-понятийные средства. Мифологический “реализм” язычества в среде христианской мистерии присутствует в ролевой буквальности “диавола” и “сатаны”.[4]

Нравственное здравомыслие растет из еврейства, выраженное предельно в заповедях Торы и новозаветной Нагорной проповеди. Шире сказать – из откровения безусловного (как основание бытия) достоинства личности. Откровение личности, еврейское откровение, и его содержательный горизонт – различение и отмена языческой очевидности: “ролевого” (отнесенного к некоему “критерию”) статуса человека.

В еврейской ментальности, каковой создавались Писания, значение нравственных парадигм могут иметь события, обстоятельства и поступки, но не сам человек как сосуд “диавола”, игралище зла. Иуда Искариот – пример (соответственно, приговор) фатальной порочности (предпосылка “сортности” человека) в еврейском Писании невозможен.[5] Спекулятивно связываемый с еврейством фантом онтологического предателя Иуды Искариота – скрыто языческий стереотип, мифо-шлак привнесенного и усвоенного прочтения.

Канонизация четырех евангелий означает их примиренность в одном принципиальном смысле. Все они выражают идею христианского (еврейского) откровения в той неповрежденной существенности, которая делает их дополняющими друг друга свидетельствами. В остальном (различая понятия “выражать” и “отражать”), эти евангелия отражают существо откровения, каждое в собственном зеркале, каковым является их мировоззренческая укорененность: личная значимость бытия человека или же человек-судьба - игралище и придаток волевых иерархий языческого пантеона. На этом заканчивается совместимость евангелий как единого информативного резервуара, ибо нет самих по себе сообщений, сведений и свидетельств, все они относимы лишь к соответствующему контексту, выражающему ментальный генезис того или другого Писания.

Нет собирательного Иуды, неверующего хитреца и “диавола”, вора и казначея с ящиком для общинных денег, который задумал продать драгоценное миро, а после условился с первосвященниками выдать Иисуса за тридцать сребреников, предавшего поцелуем Учителя, раскаявшегося в содеянном, вернувшего деньги и удавившегося.

Подобная “биография”, восстановленная из разбросанных по евангелиям сообщений, существует сама по себе, отвечая идеологическому поверью, но как таковая неприложима ни к одному из Писаний. В каждом евангелии свой неконвертируемый контекст, своя мировоззренческая “подкладка”, своя идея мистериальной роли Иуды Искариота.

Нет и не может быть в евангелии по Матфею неверующего хитреца, “диавола”, вора и казначея. Поскольку в сознании иудейского христианства, пришедшего “не нарушить закон, но исполнить”, Иуда, первосвященствующий в искупительной жертве, выражает предельность нужды ветхозаветного человека быть спасенным от проклятости первородным грехом. Нет и не может быть в евангелии по Иоанну встречи Иуды с первосвященниками, тридцати обещанных сребреников, слов Иуды к Христу и – Христа к Иуде, поцелуя, раскаяния, возвращения денег в храм и самоубийства. Ибо по Иоанну Иуда есть порочный сосуд “диавола”, изначальный враг Иисуса и, следовательно, людей или – скрыто-языческий вариант ролево-фатального понимания ценности человека.

[1] “Книга Иуды, антология”, Санкт-Петербург, изд. “Амфора”, 2001

[2] Так, например, весьма непрозрачен вопрос о призвании Иисусом Иуды Искариота в число ближайших учеников (двенадцати апостолов). Христос выбирает Иуду не по неведению, а сознательно, “от начала знал, кто суть неверующие, и кто предаст Его” (Ин 6:64).

[3] “Бог”, “Бого-Жертва”, “Бого-Личное бытие”, “Божественное искупление”, “Жертва Сына”, “Воля Отца”, “Воля по Человечеству и Воля по Божеству”, “первородный грех” – эти и некоторые другие отвлеченно используемые понятия не разумеются “как само собой”. Их значение – предмет разговора, не входящего в задачи эссе.

[4] “Диавол” (“сатана”) в евангелии от Матфея (также у Марка и у Луки), искушающий Иисуса (Мф 4:1-11), имеет иное содержательное значение, чем “диавол” (“сатана”) у Иоанна – противодействующий Христу внешний антагонист, вселившийся в порочного человека. В свою очередь эпизод искушения Иисуса идеологически невозможен (и потому отсутствует) в контексте четвертого евангелия.

[5] Бытийственная основность достоинства личности выражена в еврействе известной фразой: спасающий одного человека спасает весь мир.