Опубликовано в литературном журнале «Черный квадрат» (№2, 2004).  www.blackquadrat.com

Генрих Эльштейн-Горчаков, 1919 г.р.; его отец, известный московский адвокат, был расстрелян в 1938 г. Будучи студентом ИФЛИ, Эльштейн-Горчаков добровольцем ушел на фронт; затем Литературный институт; в 1944, студент-дипломник, он был арестован и осужден на 8 лет за антисоветскую агитацию и создание группы. 16 лет тюрем, лагерей, бессрочная ссылка на Колыме. Вернулся в Москву в 1960, в 1962 закончил Литинститут. Реабилитирован в 1963.

С работами о Цветаевой выступал в Йельском университете, на Парижском симпоз

Реклама

иуме. В 1993 г. в США издана его книга “О Марине Цветаевой. Глазами современника”.

С 1994 г. живет в Израиле. Здесь вышли книги его воспоминаний: “Л-1-105”, получившая первую премию Союза русскоязычных писателей Израиля как лучшая книга года, и “Судьбой наложенные цепи: от Колымы до Иерусалима”; книга “Тайны поэзии”, в Москве – книга “Послесловие. Л-1-105”; его статьи о поэзии, публицистика печатались в европейских, московских, израильских журналах и газетах. Член СП Израиля.

СМЕРТЬ КАК ПОДВИГ1

Правильней было бы утверждать, что поэт – это своего рода Демиург, создающий свой особый целостный мир, который существует наряду с Божьим миром.

И эти притязания не выглядят более самонадеянно, чем, скажем, утверждения, что поэт способен познать весь Божий мир.

Поэт, конечно, не живет в небесном мире (на «тем свету») – он

прикреплен к почве земной жизни, и, как говорила Марина Цветаева, «никакие впечатления не остаются бесследными».

Но мы не вправе ожидать, чтобы его бытовой подстрочник полностью совпадал с его поэтическим переводом.

Поэзия, – утверждала Цветаева, – уже перевод с родного языка на чужой.

Прежде всего творения поэтов – вот что важно для нас. А упорные попытки всюду находить земные следы часто приводят нас к ошибочным выводам.

Борис Пастернак писал о смерти Цветаевой:

Марина Цветаева всю жизнь заслонялась от повседневности работой, и когда ей показалось, что это роскошь и ради сына она должна временно пожертвовать увлекательною страстью и взглянуть кругом трезво, она увидела хаос, не пропущенный сквозь творчество, неподвижный, непривычный, косный, и в испуге отшатнулась и, не зная куда деться от ужаса, впопыхах спряталась в смерть, всунула голову в петлю, как под подушку.

 («Люди и положения»)

Чудовищность ошибки Пастернака покажется нам безмерной, если не вспомнить, что Пастернак много лет совершенствовал свой перевод «Гамлета».

Когда он писал свой автобиографический очерк, он всё еще продолжал находиться под обаянием Гамлетовского «Быть или не быть…»

Боязнь страны, откуда ни один не возвращался, превращающая «всех нас в трусов», запрет Предвечного – вот единственный аргумент принца Датского против самоубийства.

У Цветаевой в «Каменном ангеле» вдова, которую любовная тоска тянет вслед за недавно скончавшимся мужем, восклицает:

А детей у меня – шесть душ!

Я не знатная госпожа!

Только знатным можно – за милым в гроб.

Я – швея, и мне надо шить!

Всю жизнь Марина Цветаева была в положении не принца, а вот этой швеи.

Смерть – постоянный мотив творчества Цветаевой.

Если мы представим ее творчество как особое пространство на лексическом уровне, то увидим, что оно всё насыщено битвами, дуэлями, казнями, убийствами и самоубийствами.

Герои сражаются между собой и сражают чудищ, гибнут цари и вельможи, солдаты и простолюдины.

Перечислены, можно сказать, все виды смертей и насилия, носители насилия, всевозможные орудия насилия.

Танки, пушки, ружья, пулемет, карабин, револьвер,пистолет, гранаты, бомба, порох, динамит…

Действия – выстрел, расстрел – передаются и не прямыми значениями: «Квадрата двора и черных дул», «свинца три дольки», «щелкающий курок», «так с тобою к стеночке»…

В «Фениксе» любопытная оборона против полка солдат: «Раз! Раз! Раз! Раз! Такой огонь открою – россыпью рыжих волос.

Вот набор холодного оружия: лук-самострел, стрелы, топор, секира, копье, пики, ятаган, турецкий кинжал, меч, шпага, клинок дамасский, сабельный удар, смертолюбивая сталь, нож, штык… «обухом топора», «ломом по черепу», «грудь проткнули», «пронзили сердце», «заждалась ножа»…

Кроме расстрела, другие разновидности казней: «На плаху ведут», «взошел на эшафот», «народ обезглавлен», «уж лучше шею под топор», «душа навстречу палачу», «коронованы Голгофой», «распятие и снятие с креста», «аутодафе», и даже такое: «Помнишь, старая казнь – по капле в час»…

Повешение, удушение: «Не повис по рощам весь народ», «столбам с перекладиной никто не плох», «на хорошем деревце повеситься не жаль», «ремнем стянуло горло», «эти ли руки – веревкой душат», «как душат подушкой», «не задушена вашими тушами», «ветер-висельник», «румяная висельница», «удавиться нам от жизни хорошей», и наконец такая страшная смерть: «Как женщина младенца трехдневного – заспят»…

Смерть в воде: «Топи нас, море-океан», «вал, который с палубы сносит», «корабль тонущий», «в постель иду как в прорубь», «вздумала топиться бабка с бородою», «человек тонет», «мстить мостами» («бросил – брошусь»), «бурлаки над нею спящей, за помин души гулящей», «деревья бросаются в окна – как братья-поэты в реку»…

 Другая стихия – огонь: «Застава горит», «красный грянь петух», «идем пожарами», «Савонароловой сестра – душа, достойная костра», «на Гусовой казни», «сосновой кровью моего костра», «красный нимб Руана»…

 Не забыты и яды: «Угощусь из смертной рюмки», «змеиное жало», «сулемы хлебнув», «и мышьяк не берет», «вкусила… сок Анчара», «все яды – водою отварною»…

 Гибнут в горах, в пропастях, прыгают с башни, с моста, «с тысячефутовой лестницы без перил», «с крыши – на небо»…

Не обходится без болезней:«Чума веселит кладбище», «тиф косит», «моровой сквозняк», туберкулез, разрыв сердца…

Но всё еще виды смерти, насилия, пыток не исчерпаны – не дай Бог на ночь!…

«Яд, рельсы, свинец – на выбор», «точно содрали кожу», «обдери меня на лыко», «сердце», вырванное «из груди», «княжью кровь высокородную бросил псам на площадь», «бойня», “живодерня”, “вырежут с языком», «вдоль вспоротого нутра», «как будто в песчаный сугроб глаза мне зарыли живые», «разом побелят железом раскаленным добела», «оловом соловью глотку залить», «колесовать», «четвертовать», «бессмертную душу в пах», «вскрыла жилы», «взрывом газовым час», «веселящий газ», «камень с постройки требует головы», «женою Лота», «растянуть на одре Прокрустовом», «терзают львы», «раздавлены колесницей»,«на рога, на рога, на рога», «людоедица с Поволжья склабом о ребяческий костяк», и даже такая смерть, как аннигиляция: «Распасться, не оставив праха»…

И в этом кровавом пространстве гуляют не только герои, рыцари, солдаты, налетчики, палачи, но и такие убийцы: «Муж жену зарезал», «полотеры купца зарезали», «отцеубийцы», «детоубийцы», «певцоубийцы»…

Пожалуй, ни одного крупного произведения – поэмы, драматические формы, прозаические – мы не найдем, в котором не было бы мотива смерти или смертной лексики. Этим же насыщены шестьдесят-шестьдесят пять процентов из числа ее стихотворений.

Для сравнения: у поэтов, творивших в этот же период, этот процент составляет: у Ахматовой и Мандельштама – около сорока, у Пастернака – двадцать пять, причем у них нет такого лексического разнообразия, и смертные мотивы даны, в основном, в абстрактных понятиях.

На фоне этих наблюдений мы можем окончательно похоронить долгие годы господствовавшие у нас представления о Цветаевой как о поэте, оторванном от действительности, не знающем жизни, замкнутом в камерных переживаниях.

Марина Цветаева в полной мере постигла суть народной жизни своей эпохи, где

… с расстрельщиком бредет расстрелянный…

Она дышала воздухом газовых камер… она действительно находилась «в самом центре пожара».

Несмотря на такую насыщенность, цветаевская лирика не давит нас могильной, панихидной тональностью, не тяготит беспредельностью ужасов.

Это объясняется, во-первых, энергией ее ритмов.

Недаром Андрей Белый определил ее стихи как «малиновые мелодии и – непобедимые ритмы».

Во-вторых, вся эта поступь ужасов дана в цветаевской лирике не на тематическом уровне, а большей частью на лексическом и метафорическом: «Летописи огнестрельная речь», «как топором – радость», «с улыбкой, сверкнувшей как ножик», «бузина казнена, казнена!», «разлука – погромщик, выпускающий кишки и перины», «не полотно – резня красок»…

Метафорическая лексика Цветаевой служит, в основном, не смерти, безысходности, унынию, а выражает силу страстей и чувств, в основе которых – жизнелюбие и любовь.

Вспоминая о своем восприятии в раннем детстве стихотворения Пушкина «Утопленник» («Мой Пушкин»), Цветаева пишет:

… мы не боимся мертвеца. Потому что кричат они не

страшно, а весело. Вот так, даже подпевая: «Тятя! Тятя!

Наши сети! Притащили! Мертвеца!» 4).

Нам ясно отношение Цветаевой к войне и к физическому насилию над человеческой жизнью. Ею созданы, можно сказать, одни из лучших «бабьих плачей» о солдатах, обреченных на убой, о погибших в братоубийственной бойне – «Белое солнце и низкие, низкие тучи…», «Ох, грибок, ты мой грибочек…»

В то же время она воздает дань рыцарям, идущим на смерть.

В то же время она осуждает «студийцев», «от войны скрывающихся в новооткрытых студиях… и дарованиях».

В Москве 1918 г. – 1919 г. мне – мужественным в себе, прямым и стальным в себе, делиться было не с кем. В Москве… из мужской молодежи моего круга – скажем правду –осталась одна дрянь («Повесть о Сонечке»).

Сочувственно передает слова матери Волошина:

Погляди, Макс, на Сережу, вот – настоящий мужчина!

Муж! Война – дерется. А ты? («Живое о живом»)8).

В 1938 году пишет Тесковой:

Я никогда, ни-ког-да, ни разу не жалела, что мне не двадцать лет. И вот, в первый раз… говорю: Я бы хотела быть чехом – и чтобы мне было двадцать лет: чтобы дольше драться.

Марина Цветаева героизировала мужское начало.

Царь-Девица у нее говорит:

На подвиги военные младенчика крещу!

Восхищается красным Бессарабовым:

Этот не будет прятаться…

Володей Алексеевым, собравшимся на Дон в Белую Гвардию.

 Не всем же умирать в постели!

– восклицает она.

«И слеза ребенка по герою», «там, где смерть – там и смелость», «смерть от равного – славный случай», «сей союз древен и дивен, как смерть и слава», «ты дал нам мужество на сто жизней», «познаю серединную суть. Обязуюсь гореть – и тонуть!», «правота ищет помоста: всё сказать! Пусть хоть с костра!», «Я сказала, а другой услышал… А четвертый… в ночь ушел – на подвиг».

Благословляя своих героев на подвиги, Цветаева не могла не понимать, что это только в сказках Георгий Победоносец убивает чудовищного гада, а в реальных сражениях проливается человеческая кровь…

Мы можем спросить, как же эти подвиги сочетаются с отвращением к смертоубийству.

Но Цветаева не сочиняет гимны победоносному русскому оружию, не слагает баллады о зарубках на ложе снайперской винтовки – она славит не победителей, а тех, «кто… умирал без страху» и оставался непобежденным.

Касаясь дуэли Волошина и Гумилева в очерке «Живое о живом», Марина Цветаева не описывает историю этой дуэли. Дуэль, окончившаяся ничем, для нее как бы и не существует, она для нее условна. Она даже ей не ужасается, хотя на дуэли дрались два поэта, и каждый из них мог погибнуть. Но Цветаева только упоминает о дуэли – затем, чтобы подчеркнуть подвиг Волошина – подвиг защиты.

Лозэн – герой «Фортуны» – не представлен своими военными под вигами. Для Цветаевой его подвиг в том, что он достойно встречает смерть.

Цветаева не делит истину на свою и чужую. Она пишет Иваску:

А казни, голубчик – все палачи – братья: что недавняя казнь русского, с правильным судом и слезами адвоката – что выстрел в спину чеки – клянусь, что всё это одно и то же, как бы оно ни звалось: мерзость, которой я нигде не подчинюсь.

Зря, по-моему, пытаются упрекнуть Цветаеву в способности поддаться наваждению зла. Дескать, она простила Пугачеву его казни, оправдывая их его волчьей породой.

«Капитанская дочка» для Цветаевой – такая же сказка, как сказка о Разбойнике («Сказка матери»), к разбойничеству которого она индиферентна.

Целоваться я не стану – с палачом!

– провозглашает Марина Цветаева, не делая никаких исключений ни для беззаконных палачей, ни для палачей, законно казнящих преступника.

Но она переводит – с авторским сочувствием – балладу, где Робин Гуд говорит:

– Я век свой не был палачом;

Мечта моих ночей:

Сто виселиц в моем саду –

И всё для палачей!

Но ведь тот, кто казнит палача, – тоже палач.

Противоречие ли это?…

Но в мире четвертого измерения – в поэзии – свои законы, которые не совпадают с законами обычной логики.

Не ища оправдания в законах справедливости для насилия над человеческой жизнью, Цветаева благословляет готовность к смерти, готовность к самопожертвованию – во имя…

Здесь вроде должно подразумеваться: во имя добра и тому подобное…

Но Марина Цветаева по сути не была адептом гуманизма в наших привычных понятиях: «Сейте разумное, доброе, вечное»…

Лучше сказать: во имя духа, во имя высоты, во имя того, чтобы всегда оставаться самим собой.

Высота духа для нее дороже блага добра.

Узнав о внезапной кончине в дни чешских событий Карела Чапека, она пишет:

 48 лет! Мог бы еще жить 20! И именно сейчас, когда так важен и нужен – каждый, когда человек уже значит – герой.

Цветаева не раз писала, что она родилась «быть счастливой», что она от природы веселая, писала о своей «безумной любви к жизни, судорожной, лихорадочной жажде жить».

И в то же время:

Дай мне смерть в семнадцать лет!

С рождения хотела умереть…

У нее много таких высказываний. С одной стороны, о силе жизни, о жизнелюбии – и параллельно постоянный рефрен: я хочу умереть, я хочу потихонечку умереть, я хочу не жить…

Всё это дало основание утверждать о предсказанности цветаевского самоубийства и даже объяснять ее смерть расплатой за своеволие, сводить к кирилловской идее самоубийства.

Но цветаевское миросозерцание нельзя свести к пессимизму, к разочарованности в жизни, сносить тупую тяжесть которой недостает сил.

Цветаева не стремилась к жизненной карьере. Она, можно сказать, добивалась не успеха, а своего права на негодование.

Жизнь не стоит жизни – таково исповедание Цветаевой, которое совпадает с представлениями многих поэтов и вообще всякого просвещенного ума и сердца.

«Жизнь сама – неблагоприятное условие», и это порождало как мысли о самоубийстве, так и сами самоубийства.

Ключевский описывает самоубийство просвещенного дворянина Опочинина в 1793 году – к нему его привело «отчаяние от мысли о невозможности примириться с окружающей действительностью».

Гамлет – классический пример такого отчаяния.

Герман Гессе создает стройную теорию о потенциальном самоубийце, который не находит возможности самореализации в этом мире.

Но с мыслями о самоубийстве, оказывается, можно благополучно прожить всю жизнь.

Кириллов – тот и вовсе единственную возможность своей самореализации видит в самоубийстве.

Но все эти представления к Цветаевой никакого отношения не имеют. Это всё одиночки, которые ни за кого не отвечают, кроме самих себя.

Цветаева не собирается испытывать Бога и не жаждет примирения с Божьим миром.

Точнее, у нее и нет необходимости примиряться с Божьим миром, который сам по себе прекрасен. Природа, любовь, высокий дух – вот истинные ценности Божьего мира.

А с людской жизнью она примиряться не хочет – с их суетой, тщеславием, погоней за богатством и успехом, с жизнью «тел»…

Не-художник в жизни живет весь, на жизнь – ставка, на жизнь как она есть.

Ставка художника – иная.

Цветаева пишет Ариадне Черновой:

В жизни, Аденька, ни–че–го нельзя… поэтому искусство… моя жизнь, как я ее хочу, не беззаконная, но подчиненная высшим законам, жизнь на земле, как ее мыслят верующие – на небе. Других путей нет.

Марина Цветаева самореализовалась в поэзии. И все жизненные невзгоды и ушибы вовсе не являлись помехой этому.

И как ни жестоко сказать, самые неблагоприятные условия – быть может – самые благоприятные.

Стихи для Цветаевой были первой и самой главной опорой ее жизнестойкости.

Жалуясь на частные, личные невзгоды, порой мучительно невыносимые, она любила подчеркивать:

Меня на поверхности держит тетрадь.

Но поэт – не отшельник. Он нуждается во внешних впечатлениях. Он обречен жить среди людей, и их прикованность к не тем ценностям, вся ложь, низость людской жизни – всё, что составляет реальную жизнь людей, – для нее не – жизнь.

Отсюда ее негодование, отсюда ее постоянное желание не – быть. Но она вовсе не хотела реально умереть.

Чтобы прекратилось ее негодование?…

Но негодовать для нее и означало – жить. И все ее многочисленные высказывания «лучше умереть» – это только высшее выражение ее негодования.

Марина Цветаева – поэт не трагического отчаяния, а трагического негодования.

К самоубийству у Цветаевой отношение отрицательное. Самоубийца для нее – одновременно «убийца и убиенный».

Какие варианты самоубийств мы встречаем в творчестве Цветаевой?

С явной иронией она говорит:

А потом стреляются, что кукла не страстная.

Такая же насмешка над Лозэном, который хочет умереть, потому что любовница дала ему отставку.

Также в «Поэме конца»:

– Уедем. – А я: умрем,

Надеялась. Это проще!

– Так едемте? – Ваш маршрут?

Яд, рельсы, свинец – на выбор.

Это ведь мера чувств, а не серьезное намерение, и звучит, конечно, иронией по отношению к «рыцарям, вручающим женщинам, как бокал, печальную честь ухода».

Даже в полных трагического напряжения стихах, посвященных смерти Маяковского, Цветаева не скрывает иронической насмешки над поэтами, могущими умереть «от водки» или как «совето-российский Вертер».

Такая же ирония звучит и в наброске поэмы о Есенине:

Брат по песенной беде –

Я завидую тебе.

Пусть хоть так она исполнится:

– Помереть в отдельной комнате! –

Скольких лет моих? Лет ста?

Каждодневная мечта.

Жить (конечно не новей

Смерти!) жилам вопреки.

Для чего-нибудь да есть –

Потолочные крюки.

Не вызывает сочувствия у Цветаевой и самоубийство Вертера, а тем более его подражателей.

Вообще смерть от личных причин – случайных, смерть по слабости Цветаева не принимает.

Примечательно ее рассуждение о Гете и Гейне.

Гете очень нелестно отозвался о первых творениях Гейне.

«Будь Гейне слабей», он мог бы покончить с собой, – «но будь Гейне слабей – он бы не был Гейне».

Страсть и творческое непризнание – это все-таки высшие стимулы.

Что же тогда говорить об остальных…

Она обращается с гневной отповедью к Анатолию Штейгеру, когда тот захотел «самосжигание на творческом костре» заменить тщеславием парижского русского Парнаса.

С необычайно яростным негодованием говорит она о смерти Поплавского, сгоревшего на костре этого тщеславия:

Не жаль, убей меня Бог, – не жаль. И умри Вы завтра от того же – не жаль будет.

Не будем сейчас касаться двух особых случаев самоубийства: это Эгей (из-за мнимой смерти Тезея) и Федра (из-за стыда).

В смерти Маяковского Цветаева видит смерть не столько от «частной, несчастной любви» – сколько мятеж поэта:

Двенадцать лет подряд человек Маяковский убивал в себе Маяковского-поэта, на тринадцатый поэт встал и человека убил.

И еще одна смерть, о которой Марина Цветаева сказала с благоговением:

И сердце – высокою жизнью

Купившее право – не жить…

– это смерть Стаховича, который покончил с собой не от отчаяния, а просто поняв неизбежность пришедшей к нему никому не нужной одинокой старости.

Жить питаясь крохами жалости он не захотел. Он умер спокойно, приведя в порядок свои дела, рассчитавшись со всеми жизненными обстоятельствами.

На похоронах о Стаховиче, отмечает Цветаева:

…лучше всех… говорит студиец Судаков. Одна фраза – совсем

моя: «И лучший урок хороших манер, выправки, выдержки нам

дал Стахович 11 марта 1919 г. (день смерти!).

Исчерпав все возможности, Стахович не стал дожидаться смерти. Он смело шагнул ей навстречу.

Но Стахович был один.

У Цветаевой же в жизни была и другая опора – не только тетрадь: Марина Цветаева в жизни сама была опорой – была швеей.

Она часто жаловалась на свое одиночество, но это было духовное, душевное одиночество поэта.

В жизни же она была не одна: Сергей Эфрон, который «один ничего не может», малолетняя Аля, малолетний Мур.

Она готова была служить опорой для многих. Ее жажда быть кому-то надобной была неисчерпаемой. Но с другими – срывалось. С ее многочисленными «романами с душой». Близкие же оставались постоянно.

Правда, отзывалось горечью, что своим она была нужна менее всего как поэт.

Свою судьбу Марина Цветаева выбрала сама.

Или, точнее, как она любила говорить, выбирала не она – она лишь давала согласие на саму себя…

Долг перед семьей, оказавшийся таким тяжелым в ее жизни, был ею выбран добровольно, и причем с ранних лет – «в плену колыбели».

Пастернаку она писала:

Между вами, нечеловеками, я была только человек.

Такие, как Рильке, как Пастернак (род их Цветаева признает высшим), – они в первую очередь «пеклись о своей душе».

О себе же она говорит, что, когда будет умирать, о своей душе подумать не успеет, целиком занятая заботой о близких.

Собой (душой) я была только в своих тетрадях и на одиноких дорогах – редких, ибо всю жизнь водила ребенка за руку.

Известны высказывания Марины Цветаевой о том, что, пока она жива, «Муру должно быть хорошо». Ради Мура она готова даже поступаться стихами.

Если мысли о невозможности принять эту жизнь не были оригинальными, то утверждениями своего неправа распоряжаться своей жизнью, о своем долге перед близкими, о своей ответственности за них – Марина Цветаева, пожалуй, уникальна.

«Степного волка» Гессе – потенциального самоубийцу – удерживает в жизни любопытство.

В знаменитой элегии А.Шенье убеждение, что лучше покончить с собой, сменяется широким спектром обоснований, «чтобы жить и страдать».

Цветаева же, которая чуждалась идеи Достоевского о страдании, всегда называет причину конкретную и единичную.

Мы находим у нее такие записи:

Если С. нет, я жить не буду… Отчего я не вправе не умереть. Если Аля не найдется.

И обратные:

Невозможность оставить С.; … вздор. Пока я нужна.

«Женщина, вырастившая сына одна», по Цветаевой, совершает подвиг.

Мечта о таком подвиге – удивительная для поэта – была неотступной мечтой Марины Цветаевой.

Сын как «урна золе» был такой же ее надеждой, как и читатель через сто лет.

И как она дрожала за своего реального сына!

Мальчиков надо ласкать – им, может быть, на войну идти придется…

И:

Я уже думаю о призыве…

Прославляя героев, идущих на подвиг, по отношению к своему сыну она проявляла великий материнский эгоизм.

Выражая сочувствие Ломоносовой в связи с аварией, в которой ее сын повредил ногу, Цветаева не без зависти говорит:

Но, не скрою, в связи с предстоящей (не дай Бог!) войной, о которой говорят все, шевельнулась мысль: «А ведь, в случае чего – не возьмут!» Изнутри – собственной материнской сущности.

Предсказательных высказываний, что она хочет умереть, о самоубийстве и даже о крюке у нее найдется немало.

Но вот в 1932 году она пишет совсем другое – о желании жить и творить.

Рассуждая о гетевском «Вертере» и пушкинском «Вальсингаме», Цветаева говорит, что Гете и Пушкин свою смерть отводят в песню.

Все ее высказывания о самоубийстве – это не намерение, а состояние души.

Мандельштам говорил, что смерть художника – не конец, а последний творческий акт.

Если проекция судьбы художника на его жизнь – слабость, то и его конец – тоже слабость. Если же – сила, то и конец – сила.

Марина Цветаева писала Ариадне Берг:

Мы с вами обречены на мужество.

Всё преодолевать мужества у Цветаевой хватало.

К смерти Марину Цветаеву, по-моему, могло привести, только если у неё будут выбиты обе опоры.

В конце 30-х в России поэзии не стало.

Поэт творческого бесстрашия, Марина Цветаева была обречена на молчание.

Но в тоталитарном государстве было опасно и молчание поэта.

Чем могла Марина Цветаева помочь своим близким?…

А родство с молчащим поэтом тоже было опасным.

В цветаевской трагедии «Ариадна» Тезей совершает подвиг отказа от своего права на любовь к Ариадне. Ради ее бессмертия.

Отказ от любви к сыну, от своего права владения им – ради его будущего – такой подвиг был сподручен самой Цветаевой.

О смерти Цветаевой написано много – спорного и бесспорного. Но этой темы я сейчас касаться не буду, и свои рассуждения хочу закончить словами Марины Цветаевой из ее письма Тесковой от 9 сентября 1928 г.:

 …(я всю жизнь – с старыми и малыми – поступаю как мать). Что ж! Любви, песни и смерти – во имя – у меня достаточно!

1 Доклад, прочитанный в октябре 1992 г. на Международном Парижском симпозиуме, посвященном столетию со дня рождения Марины Цветаевой.