10 октября 2002 г. в Букингемском дворце принц Уэльский вручил гражданину Великобритании орден "Британской империи" за заслуги в развитии университетского образования в России. Британский подданный, получивший столь высокую государственную награду, - Теодор Шанин - социолог, экономист, ученый с мировым именем, профессор социологии Манчестерского университета, ректор Московской высшей школы социальных и экономических наук (МВШСЭН).

Теодор Шанин - человек, отдавший ч

Реклама

астичку своей души России и посвятивший немалый период своей жизни развитию высшего образования в нашей стране. Теодор Шанин - человек безумно обаятельный, с невероятным чувством юмора, истинный джентльмен. С ним хотелось говорить долго и обо всем.

Прожив 10 лет в России, Вы смогли понять и разгадать «загадочную русскую душу», или Вы считаете, что это просто миф и никакой загадки нет?

Теодор Шанин: Я думаю, что в научном выражении понятие «русская душа» - это чушь. Я думаю, что есть разные культуры у разных народов, которые определяют в какой-то мере поведение, привычки и способ мышления. Когда-то великий американский социолог Чарльз Райт Милз ввел понятие «линзы, через которые мы видим действительность». Очень умная метафора. Есть культурные линзы, через которые мы видим действительность. В этом смысле есть разница между людьми, которые выросли в России и которые выросли в Америке или во Франции.

Эти разницы, которые определяют наше поведение, существуют во всех крупных национальных культурах. В ту минуту, когда из этого делают душу, переводят что-то, что является нормальным человеческим и общественным качеством, в метафизику. Это опасно, потому что когда уходишь в метафизику, тогда это нельзя изменить, тогда так называемая «душа» - это не линзы, это не вещь, которую можно изменить, улучшить или ухудшить. Нет, это что-то вечное, что дано тебе от Бога. А это опасная мысль, потому что тогда недалек следующий шаг – расизм. А это очень опасно в мире, в котором мы живем. Миллионы гибли от этого.

В 2002 году Вы получили орден офицера Британской империи за вклад в развитие высшего образования в России.

Да, это необыкновенно интересная штука для меня как социолога. Ведь в мире, который все более становится националистическим, а часто и расистским, если ты что-то сделал для моей нации – это хорошо, за это тебе надо то ли орден, то ли поцелуй, то ли дом с машиной. А если ты это сделал для других – да что же это такое!!!

А Великобритания не безразлична к тому, как обстоят дела с высшим образованием в России?

Я думаю, нет. Потому что знаете, великий русский дипломат, вернее тогда еще советский, Максим Литвинов когда-то сказал в Лиге Наций: «Мир неразделим». Я тогда был ребенком, но мне отец повторил, и осталось в голове, уж очень мощно. Это великая фраза – мир неразделим. Наука – и подавно. Кто-то это понимает, кто-то нет.

В Великобритании это понимают?

В Великобритании это понимают, что, на мой взгляд, доказывает, что Англия – цивилизованная страна. Для меня это доказательство цивилизации на высоком уровне. То, что меня наградили не за то, что я что-то сделал для Англии. Неважно, для кого я это сделал, важно, что я это сделал. Это подход общий, меня не выделили этим, но доставили мне огромное удовольствие. Показали, что я гражданин цивилизованной страны, сказав мне лично: «Хорошо работаете, Теодор».

Когда Вы приняли решение о создании Московской школы? Почему вообще возникла мысль создания университета в России?

Это решение было принято в перестройку. Тогда я принял поочередно три решения. Я приехал посмотреть, как обстоят дела в России, встретился с Татьяной Ивановной Заславской, которую я знал, так как я социолог, а она только что стала президентом социологической Ассоциации. Я ей сказал, что у вас сейчас происходят изменения, которые связаны в какой-то мере с открытием России западной культуре и наоборот, открытие Россией западной культуры. Я - профессор ведущего университета, с научным статусом в Великобритании, который понимает по-русски. Таких людей будет не хватать в новых условиях. И у меня такое чувство, что я не исполню свой долг, если не буду делать что-то, а не только выражать свою радость, что Россия открыта, и свое удовольствие, что с моими друзьями можно теперь переписываться, встречаться.

И я тогда спросил Татьяну Ивановну, а что можно сделать? Главное, что важно для дальнейшего развития дела – делать это без грубого вмешательства. Идея, что мы к вам забросим 100 специалистов, чтобы они вас научили социологии – не только идиотизм, но очень опасная идея. Здесь надо правильно подойти к вопросу, чтобы не мешать, а помогать. Мы вышли на идею летних школ для российских молодых ученых. Организовали летнюю школу, отобрали 20 человек в возрасте 20-30 лет, перебросили их в Англию. Это прошло удачно и повторялось еще дважды.

Второе: Результатом этого была позже программа трансформации гуманитарного образования «Открытого общества». Два года я это координировал, и в течение этих двух лет были написаны 400 книг по гуманитарным наукам. Писали их россияне. Это было написано на новый лад.
И третье: На каком-то этапе я решил, что этого недостаточно, что надо создать модельные университеты, то есть модельный русско-английский, русско-французский и т.д., чтобы русские руководители университета могли посмотреть, как можно интегрировать академические культуры. Позже академик Абел Аганбегян помог зданием и доброй волей начать создание российско-британского университета постдипломного формата.

Про Библиотеку МВШСЭН много говорят. Правда ли, что МВШСЭН открылась с библиотеки?

Да, конечно. Московская Школа – не просто еще один университет. Это университет, который строился по другим принципам педагогического приоритета. Теперь все больше университетов перенимают эти элементы, это меня радует. МВШСЭН была создана как модель. Эта модель реализует в России обычаи ведущих английских университетов. Российская система строилась часто на том, что перед классом стоит преподаватель и рассказывает, что есть правда. Студенты это записывают, и на финальном этапе они ему это повторяют. И если у них хорошая память, они получают высокую оценку, если у них плохая память, то они не получают высокую оценку. Это система, которая продвигает заучивание, а не обучение. На уровне университета эта система опасна. То есть в начальной школе, когда надо научиться, как правильно писать букву «А», это сойдет, но чем дальше движешься в образовании, тем дальше надо от этого отходить.

Вопрос: куда «отходить»? И «отходить» надо в сторону независимой работы студентов. Когда он работает самостоятельно или в маленькой группе, с друзьями. Это значит, отходить в сторону системы, в которой больше письменной работы - так приобретается навык исследовательской работы. Ведь плавать учатся не теоретически, а входя в воду.

На занятиях преподавателя с небольшой группой студентов вырабатываются навык и умение писать, потому что продукт науки - писать, а не говорить. Для всего этого нужен определенный инструментарий, инструментарий педагогический, но также инструментарий в смысле места, где человек это делает. Наша библиотека – это такое место. А говоря об открытии университета, хочу заметить, что каждый, конечно, спешил, как в России всегда спешат. Давайте, давайте с октября начинать. Я сказал, с октября не получится. Почему? Я сказал, что без библиотеки я работать не буду. И коллегам не разрешу. Потому что легко остаться при той системе, которую мы хотели бы улучшить. А после этого возвращаться к лучшему трудно. И поэтому мы год не начинали. В течение этого года мы построили библиотеку.

Теодор, преподаватели Московской Школы в своей работе используют принцип интеграции британской и российской академических традиций. Что лучшее из британской системы образования Вы используете в учебном процессе в Московской Школе?

Во-первых, очень сильный интерактив.

Что Вы подразумеваете под «интерактивом»?

Это значит, что преподаватели и студенты постоянно академически общаются. Этого добиваешься и методом занятий преподавателя в маленькой группе, и методом письменных работ, и тем, что создается очень неформальная атмосфера. Это важно, потому что студент, который стыдлив, не подойдет к преподавателю, к профессору не потому, что ему запретили, а потому что он сам себе запретил. И в этом смысле очень высокий уровень интерактива – центральный элемент в работе Школы. Студенты это выражают по-другому. Когда мы собираем анкеты, что вам в Школе нравилось, что не нравилось, практически 100% говорят, что Школа очень демократична. Школа и впрямь демократична, но они не всегда понимают, что это педагогический метод.

Во-вторых, резкое уменьшение периода пребывания в аудитории и за счет этого увеличение времени, когда работаешь сам или в небольшой группе студентов.

А могут Ваши студенты сами работать? Их учат этому?

Их учат, но они и учатся сами. Знаете, есть такое понятие «инфантелизация», когда ты разрешаешь людям быть детьми. Этот процесс инфантелизации довольно силен в российской образовательной системе. Если будешь к студентам относиться, как к взрослым, они начнут давать результаты, как взрослые. Надо доверять людям и заставлять работать. Мы относимся к ним хорошо, но мы не играем в легкую игру, мы серьезно работаем. Можешь – можешь, не можешь – извините, это для взрослых, а Вы отчисляетесь.

Теодор, каким Вы видите будущее Московской Школы? Что-то будет меняться?

Это очно-заочное образование. Необходимо усилить этот элемент. Я думаю, что Московская Школа должна с точки зрения возраста своих студентов идти вверх, то есть мы должны больше работать с взрослыми студентами.

А «взрослый студент» – это кто?

Взрослый студент – это человек, который свое будто бы уже отучился, который уже занимает определенный пост, имеет профессию, который разбирается в действительности. И на данном этапе развития приходит к мысли, что надо дальше учиться. Вот категория студентов, которая, на мой взгляд, недостаточно «обслуживается» в университетской системе. Я думаю, что Московская Школа изначально вырывалась вперед, вводя новые методы, новые подходы. И на данном этапе очень важно выйти на новые категории студентов. А с этим связано изменение педагогической системы. Человек, который руководит, скажем, отделением образования в каком-то городе, не может уйти учиться. Он должен оставаться. И, между прочим, то, что он остается на своей работе, ценно.

С другой стороны, если ничего не будет сделано, он никогда учиться не будет: слишком занят, дом, семья. Вот для них надо расширять нашу структуру так, чтобы она могла втягивать этих людей, давать им полные возможности улучшения своего образования, а также употребления того, чему мы учим, для развития науки. Вот куда, я надеюсь, будет двигаться Московская Школа.

Хотелось бы узнать Ваше мнение относительно участия России в Болонском процессе. Есть ли у нас шанс?

Это не только шанс. У меня нет никакого сомнения, что Россия присоединится к Болонскому процессу. Это только вопрос времени. Я не вижу возможности развития России как европейской страны, играющей большую роль в европейской культуре, вне близких связей с академической культурой Европы. Могу добавить, что Московская Школа начала Болонский процесс за 7 лет до Болонского процесса, что и определяет наше отношение к нему.

Теодор, за те 10 лет, что Вы живете в России, появился ли у Вас в Москве любимый уголок или есть какое-то место в других городах России, где Вы любите бывать?

В другом, но не городе. Мое любимое место в России – Камчатка, а там Налычевский парк. Моя фотография висит там как одного из создателей парка, чем я сильно горжусь.


Source: km.ru/education

km.ru